Елена Крюкова - Изгнание из рая

Митя вскочил на ноги. Швырнул дистанционник. Его губы зашептали: не может быть, не может быть. Гады. Сволочи. Не может быть!

«Все может быть, – сказал насмешливый женский голос, и он услышал его – внутри ли, снаружи. – Все может быть, Митя. Все уже происходит. А ты отказывался от легкой, сладкой смерти. Не хочешь подобру-поздорову – будет тебе со страданьем, со слезами, с кровью, с кромешным ужасом вокруг, а все равно будет».

Ночью он внезапно вскочил, включил свет – низко висящее бра над кроватью, подошел к книжной полке, выхватил книгу, которую боялся открывать, хотя Котя все время и просил его об этом, и сам, вслух, читал ему из нее. Новый Завет. Почему Новый?.. Все новое – хорошо забытое старое. Может быть, под его особняк тоже подложили взрывчатку, и сейчас рванет, и его тело вылетит в окно, разорванное на тысячу кусков. Он, дрожа, открыл книгу. Перелистал желтые старые страницы. Он купил это Евангелие на Арбате, у старого пьяницы с красным, как брюква, носом, мужику не на что было выпить, и он, поняв, что склонившийся над ним высоченный богач в отделанной бобровым мехом дубленке – желанный покупатель, затянул тоскливую жалостливую песню о том, что ребенок болеет, что престарелая мать уже не встает, а нужны лекарства, что дочь наркоманка, что он сам… ну неужели не купит, такой-то богатый!.. «Ведь это же настоящее Евангелие, все по-церковному, а для неграмотных – вот, сбоку, в колоночке, и русский перевод!..» – прокаркал пьяница, уповая на Господа: Господи, ведь Твое Евангелие продаю, будь милостив ко мне, заставь богача купить Твою книжку у бедняка, и я тут же подамся в лавочку или в чепок, тут же чекушку куплю!.. «Сколько?..» – спросил Митя. «Триста», – глазом не моргнув, ответил алкаш. «Рублей?..» – переспросил Митя. Пьяница вытаращился на него, как на придурошного. Митя протянул ему две пятисотрублевки. Когда он уходил с книгой под мышкой, пьяница крестил его безостановочно, мелко, будто солил, и кланялся ему вслед, и бормотал, и плакал, и благословлял.

Он открыл Евангелие от Иоанна на той самой странице, которую Котя, чуть не плача от умиленья, читал ему вслух еще тогда, когда они вернулись из Ипатьевского монастыря. Он стал сам читать вслух. Его губы задвигались. Его тихий голос наполнил комнату. Ему показалось – за стенками, за окнами, далеко, зазвучали невидимые трубы.

– Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Куда Я иду, туда вы… не можете прийти… – Голос его сорвался. Сошел на шепот. – Заповедь новую даю вам, да любите друг друга… По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою… А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете…

Он умолк. Путь. Разве кто из живущих на земле знает путь. Вот он встал на путь, на который он хотел встать. И куда он его привел?.. Да привел ли?.. Может, он, Митя Морозов, уже давно разбился и лежит на дне пропасти, а ему все кажется, что он движется, идет, дышит, делает дела?.. Бог. Что такое Бог? Он, по сказкам этим древним, где-то там, наверху, в небе, в облаках. Фу, какие детские сказки. Он не там. А где Он? А этого никто не знает. Может, Он – в нас. Внутри нас. И мы можем с Ним беседовать. И если он, Митя, вдруг скажет, крикнет: Бог!.. где Ты!.. хочу Тебя видеть, знать, что Ты – есть!.. – может, Он возьмет – да и выйдет, явится ему, маленькому, насквозь просоленному страшным грехом?..

А слабо тебе, Митька, крикнуть. Слабо.

Так нет же! Вот тебе, трус! Я крикну! Назло всем!

Назло – себе…

Он набрал в грудь воздуху. Крикнуть хотел. Вышел – шепоток.

– Бог… где Ты… дай мне знак… Тебя нет… докажи, что Ты – есть…

Тишина. Упорная, мертвая, всесильная тишина.

И в этой кромешной тишине, где-то далеко, в темном ночном воздухе, над Митной головой, под потолком, раздался всхлип. Тонкий, жалобный ребячий всхлип. Будто кто-то горько плакал, сокрушался, но не хотел, чтоб его услышали. И еще раз. И еще.

А потом возник тонкий, нежный звук. Тянулась одна нежная скулящая нота плача. Нечеловеческого, тончайшего, как паутинка, плача – тонкое, как волос, рыданье, небесная скорбь. И в углу, там, где стоял шкаф с книгами, начал разгораться слабый свет. Свет усиливался, превращался в слабое нежное сиянье. До рассвета было еще далеко, да и окно прорезало стену совсем в другой стороне. Митя, сидя на кровати с Евангелием в руках, почувствовал, как у него волосы встали дыбом. О, больше никогда он не будет глядеть бездарный ящик, все эти бестолковые фильмы ужасов, все эти бесконечные триллеры, где сплошняком – выстрелы, кровь, выстрелы, вот такой неведомый потусторонний свет из темных ночных углов, женские крики, мужские проклятья. Господи! Как ему страшно. Господи, как же страшно, как холодно ему.