Роберт Крайтон - Камероны

– К чему? – спросила Мэгги.

Роб в изумлении уставился на нее.

– К дифтериту. Ведь у него же дифтерит, да?

От этого слова в доме все будто сковало холодом.

– А что такое дифтерит? – опросила Эмили, но ее вопрос остался без ответа.

– Почему ты так считаешь? – спросил Гиллон. Он разозлился на сына.

– Да по тому, как он выглядит и как дышит. Я видел таких больных там, внизу, в бараках. – Роб-Рой при этом шаркал ногой по полу, и голос его был едва слышен.

– Как только он начнет потеть, как только одеяла промокнут от пота, дело пойдет на выздоровление, – сказала Мэгги, появляясь из залы.

– Что такое диф… – начала было Эмили, но Сэм быстро зажал ей рот.

– Угу, главное – это пропотеть, – сказал Роб и поспешил переключить разговор на другое. – Послушай, – воскликнул он, хватая отца за руку и не представляя себе, какую он причиняет ему боль, – нет, больше я молчать об этом не могу. Я все болтаю и болтаю, а дело-то делаешь ты.

– Ох, ну кто бы на моем месте поступил иначе?

– Я хожу, обвязав шею красным платком, готовый лезть на баррикады, и без устали говорю о революции, а тут – господи! – тут стоит человек, который взял и на самом деле все перевернул.

Джем застонал.

– Роб! – попыталась утихомирить брата Сара, но он не слышал ее.

– Нет, об этом мало говорят. Ведь этот человек заставил лорда Файфа пригласить его в Брамби-Холл, чтобы потолковать о крахе капиталистического общества! – Он похлопал отца по спине, причинив ему почти такую же боль, как и тогда, когда пожимал руку. Джем снова застонал. – Помнишь, я сказал тебе, что хочу переменить имя, не желаю больше быть Камероном? Как я тогда себя назвал?

– (Безродным, – сказал Гиллон.

Роб на минуту озадаченно задумался, потом вспомнил.

– Угу, правилыно. Роб-Рой Безродный. Блестящая мысль, верно? Так вот теперь я не поменял бы фамилию Камерон ни на какую другую на свете. – Он так громоподобно выкрикнул «на свете», что Джемми впервые с начала болезни членораздельно произнес:

– Я люблю тебя, Роб, но ради бога заткнись.

После этого его усадили в подушки и с ложечки влили в него полгаллона крепкого чая с лимонным соком, глицерином и виски – чай был такой горячий, какой только можно проглотить. Днем Джемми начал потеть, как потел в середине смены, когда работал в низком забое с твердым углем. Он извергал из себя пот, он столько его выдал, что вязаные одеяла, казалось, дымились от него. Мэгги снова нагрела кусочки сала и положила ему на горло; его /кормили бурым сахарным песком, слегка разведенным водой, чтобы поддержать силы и чтобы он продолжал потеть, а Сара прикладывала к его пылающей голове холодные компрессы с гамамелисом, чтобы мозги у него не повредились от жара. Под вечер Джемми перестал потеть и к нему начал возвращаться голос. Его переодели в чистое белье, а одеяла выстирали, его же накрыли сухими. Самое страшное прошло – теперь можно было заняться тем, что предстояло Гиллону.

Вот ведь дело-то какое, – сказал Гиллон.

– Я же не знаю, как и обращаться к нему. Я даже не знаю, как его зовут. И что я ему говорить буду?

Они уставились на него. Никто ведь из них не собирался идти в Брамби-Холл, поэтому они не думали о том, как надо себя там вести.

– К примеру, надо мне пожать ему руку? Или поцеловать кольцо? Или расшаркаться? Что надо делать?

– Веди себя как человек. Пойдешь туда как человек и уйдешь как человек – все очень просто, – сказал кто-то. – Потому мы и выбрали тебя.

«Выбрали?» – подумал Эндрью. Никто его отца не выбирал.

– Легко сказать, да не легко сделать, – сказал Гиллон. По комнате шепотком пробежало: «Да уж». Учитывая состояние Джемми и то, что у Камеронов разбиты окна, заседание устроили в доме Уолтера Боуна. В общем и целом их было тридцать человек – представители всех питманговских улиц. Верхняки и низовики впервые сидели вместе.

Настроение в поселке снова перевернулось. Еще бы: сам лорд пригласил углекопа в свой «манс»!

– А леди Джейн станет разливать чай. Чай-то, наверно, она разливает. Что я ей буду говорить? И как мне ее называть?

– Графиня, – сказал кто-то. – Для нас-то она, конечно, леди Джейн, мы всегда так ее величали, но как жена графа она – графиня.

– Откуда ты-то знаешь? – опросил мистер Боун.

– Человек ведь ходит по земле, – ответил углекоп.

В доме Боуна наступила тишина. Вроде он и верно сказал, но это лишь доказывало, что никто из них не знал, как в таких случаях надо себя. вести.