Роберт Крайтон - Камероны

– Подогревай кирпичи один за другим, – велела она Гиллону, – пока он не начнет потеть.

– Теперь – ты, – сказала она Йэну. – Я знаю, что ты воруешь в Обираловке…

– Мама!..

– Замолчи!.. Неужели ты думал, что я этого не знаю, мальчик? – Пожалуй, впервые Йэн хотя бы чуточку смутился. – Я не знаю, как ты туда пролезаешь и как ты оттуда выбираешься, но сейчас ты пойдешь туда ради твоего брата. И принесешь бутылку, а то и две лимонного сока – экстракта, понятно?

– Ага.

– Принесешь еще кулек бурого сахарного песку. Бутылочку глицерина. И бутылку хорошего виски.

– У них нет виски.

– Тогда обегай в «Колледж» и вели своему непутевому братцу добыть тебе бутылку виски. Мне безразлично, как он ее добудет. Все ясно?

– Я никогда не забываю, что надо принести из Обираловки, – сказал Йэн. Он уже снова был самим собой.

«Какой проныра, – подумала она. – Надо будет заняться им». Но даже и от проныры может быть польза. И Мэгги по крайней мере в одном могла быть уверена: он добудет то, что ей нужно. Ведь он же все-таки Камерон.

Из кладовки Мэгги достала кусок солонины, который приберегала для тяжких времен, – животный жир на случай, когда ее мужчины совсем уж высохнут. Она обрезала два ломтика, положила их в кастрюлю с длинной ручкой, налила туда уксуса и подогрела; когда уксус начал пускать лузырьки, она вынула из него кусочки сала, чуточку остудила и затем приложила к горлу Джемми – по – кусочку с каждой стороны.

С другого конца улицы явилась Сара.

– Он сильно простыл. Продуло его на пустоши. Надо, чтобы он пропотел, тогда все будет в порядке, – сказала ей мать.

– А что он делал на пустоши вчера ночью?

– Твой отец посылал его за чем-то, – сказала Мэгги. Она вышла из парадной двери, прошла мимо людей, которые собрались у нее на крыльце и теперь расступились перед нею. и направилась к колонке за водой. Вернувшись, она подошла к очагу и, наливая воду в чайник над очагом, сказала: – Это я послала его.

Сара понимала, что лучше ни о чем больше не спрашивать. Она уже успела обнаружить, что у терпения есть одно великое (Преимущество: не надо ни о чем опрашивать, не надо волноваться – рано или поздно все само узнается. Рано или поздно люди сами расскажут то, что тебе хотелось узнать. На Джемми надели вязаное белье и снова накрыли его одеялами.

– А что ты думаешь по поводу нашего отца и лорда Файфа?

– Я думаю, что шесть пустых кораблей весят больше, чем слова нашего отца, – сказала Мэгги. – А вот за это надо уже благодарить Джемми.

Сара ничего не поняла, но спрашивать не стала. Со временем все узнается.

В дверях появился Роб-Рой с бутылкой виски в руках.

– Можно мне войти?

Мать посмотрела на него так, как когда-то смотрела на некоторых учеников в школе.

– Конечно, можно. Это же твой дом.

– Я еще тут не был.

– Что ж, все равно это твой дом. Не надо задавать глупых вопросов в такую минуту.

Роб-Рой посмотрел на Сару.

– Что-то появляется в Питманго, что-то исчезает, но есть вещи, которые не меняются, – сказал Роб. – Как брат?

Сара указала на кровать, где под грудой одеял лежал Джемми.

– А доктора не надо вызвать? – спросил Роб.

– Все, что сделал бы Гаури, мы уже сами сделали, – сказала Мэгги, и Сара кивком головы подтвердила: да, мол; и тут уже Роб мог не сомневаться, что так оно и есть.

– Я, как узнал, сразу пришел. Хорошего виски не дают, когда расплатиться за него нечем.

– Сколько мы тебе обязаны? – опросила Мэгги.

Он посмотрел на мать также, как она посмотрела на него.

– Это же мой брат лежит тут, леди, – сказал Роб-Рой.

С плетенками, полными угля, вернулись Сэм и Эндрью и молча обменялись с Робом рукопожатием. Никаких объяснений не требовалось – они ведь встречались в шахте. Затем появился и Гиллон. Все мысли его, конечно, были о Джеме, но постепенно до него начало доходить и то, что ему предстояла встреча с лордом Файфом. Он постоял над сыном – погладить хотел его, но не решился, – послушал его тяжелое дыхание, затем подошел к столу и тут впервые увидел Роб-Роя.

– Я рад, что ты явился. Добро пожаловать к себе домой!

– Я рад, что я тут.

Они обменялись рукопожатием и обнялись. В дверях стояли соседские детишки. Дом Камеронов, еще недавно такой обособленный, за последние недели стал открытым для всех. Люди приходили и уходили, тогда как раньше их здесь видеть не желали, да и они сами не желали заходить.

– Я бы не пускал их сюда, – сказал Роб. – Отошлите их домой. Дети от четырех до восьми лет очень к этому восприимчивы.