Александр Мелихов - Заземление

— То есть в больницу на улице Динамо?

— Ну да. А я еще, дурочка, тогда не поняла. Вот хорошо, его не сделали, потому что если б кесарево сделали — все, уже сама не родишь. Короче, в одну направляют — нету свободных мест. В другую направляют — нету. Я уже такая радостная, думаю, ну нету и нету, и хорошо, родится, и все. Тут меня на Солидарности отправляют. Там говорят: все, мы тебя берем. Ну, мне сделали стимуляцию, ну, как бы искусственные роды вызвали. Такая фигня произошла — мне не понравилось. Потому что как бы мне накололи вот эту стимуляцию и еще что-то такое типа успокаивающего, снотворного укололи, и я уснула. Я лежу в кровати, и вдруг я просыпаюсь от такой резкой боли, что вот из меня что-то вылезает. В итоге из меня этот ребенок просто пулей вылетает, аж трусы сползли. Вот такой маленький… И меня что взбесило, что вот врачи так начали говорить: вот, девочка типа родилась. Сразу вес там, рост… Вот просто травят душу. И еще с таким веселым лицом. Как будто человек вот родился, понимаешь. А они, извините меня, его умертвили во мне еще, когда приехала вот в эту больницу, для начала мне проткнули как бы пузырь, вот этот, плодный, сделали вот укол в матку, и все, ну, как бы умертвили ребенка. Вот. Мне так было противно. В общем, после этого прошло какое-то время, там, месяц с чем-то, и меня к этой Зинке все тянет и тянет. Короче, поехала к ней. Смотрю, она уже не пьет. Она уже на наркотиках сидит. Ну, такая, прихожу, у нее такая компания, а у меня еще после родов, неудобно, сиськи такие набухают… И, короче, давай попробуешь уколоться. Я сначала так испугалась, но потом думаю: ладно, там был как бы легкий такой наркотик… Приучила, зараза! Ну, короче, вот так поторчали-поторчали… Многого насмотрелась там, два человека при мне просто умерли, вот от этого, от передоза. Но все равно хочется. А денег нет. Все сидят, на нас с Зинкой смотрят. Типа выручайте. Ну, Зинка мне и говорит: ну, пойдем деньги зарабатывать. Пошли. Идем-идем, машины сами тормозятся, а мы только укололись вот недавно, и Зинка такая сразу: «Ой, у меня сушняк, я не могу». Ну, действительно, сушит рот после этого, то есть в рот не взять ничего, ну, слюней нет. Я, естественно, такая добрая девушка, беру все на себя. Ну, давай я. И вот значит, такая иномарка красивая едет, шикарная, все. Молодой человек там сидит. Надо взять в рот. Ну, сначала я взяла, потом Зинка мне помогла, потом опять я, а он не кончает и не кончает. Я говорю: «Что делать, блин? Деньги-то надо. Время-то идет. Нас люди ждут». Мы ему, конечно, об этом не говорили, это я Зинке сказала. Вот. Ну, короче, он говорит, давайте потрахаемся. Начинаем трахаться, я Зинке говорю: не надо смотреть, выходи отсюда, какие-то приличия все-таки надо соблюдать. Меня еще удивило, человек, ну, как бы симпатичный, такая вот шикарная машина… А я у него, еще в машине когда ехали, спрашиваю, говорю: ты, говорю, чего девочек снимаешь? Он говорит: «А я вообще-то еду после сауны. У меня там было очень много девушек, а я хочу еще. А дома жена ждет с детьми». Вот. И мало того, мы начинаем это самое, и он без презерватива. Я говорю: а ты не боишься вот так вот чем-то заболеть, там? Да нет, говорит, что-то я на тебя смотрю, мне кажется, ты ничем не болеешь. Понимаете, вот такая фигня. Я просто была поражена! У человека вот жена, дети. А он так вот легко!.. А может быть, я какая-нибудь спидоноска? Но мне тогда было по барабану, мне только деньги, и все. Вот, заработали мы с ней денег, потом еще одну машину поймали. Там нам таксист какой-то попался. Вот что мне не понравилось — у него так все было там грязно! Как можно такое предлагать в рот, я вообще не знаю! Быстро кончил, правда, там, за пять минут. Это очень хорошо. Но потом мне одна цыганка нагадала по гороскопу, что если я буду такими делами заниматься, то мне голову отрежут и в мусорный ящик выбросят. Я и завязала с этими делами.

— Неужели только из-за цыганки?

— Это же была не просто цыганка, у нее был гороскоп из газеты, это же не просто как бы, а наука! И пошла я на курсы продавца-кассира, платные. Три месяца отучилась. Пошла работать продавцом. Работаю продавцом, все нормально, в овощной отдел поставили. Короче, работаю-работаю, потом меня заставляют такие вещи делать — подсовывать гнилой лук к хорошему. Я уже директору говорю: не могу, ну, не могу. Вот придет потом человек, он мне высыпет все на прилавок, скажет: что ты мне насыпала?.. И какой-то праздник, там, был, деньрождение, что ли, у кого. В общем, подвыпили, глазки горят, конец рабочего дня… Приходит такой красивый молодой человек. Купил пельменей, и я на него так смотрю — уже все, конец работы, а я такая веселенькая, так хорошо… Вот. Он такой: девушка, что у вас так глазки блестят, типа того. Ну, короче, познакомились. Его Игорь звали. Блин, такая была любовь! Он говорит: вы до скольких работаете? Я говорю: до девяти. Он так на часики: ну, уже скоро, типа. «Можно я вас у магазина подожду?» Я говорю: ждите, сейчас выйду. А он живет просто через дорогу, вот сразу дом его. Мне это так понравилось: если буду с ним жить, сразу через дорогу перешел — и уже на работе как бы. Пошла к нему в этот же день, мы с ним купили, там, пивка, посидели, выпили, все, сразу секс, в первый же день. Ну, там, еще повстречались несколько дней, все говорю: я к тебе переезжаю. Ну, он согласен, все. Переехала к нему. Это уже было — че там было? Лето? Лето было, ну, тепло было. Но только моя собака, когда я выносила вещи, очень сильно выла. А это очень нехорошая примета. Ну вот. Так и получилось. Пожили мы с ним вот до марта месяца, ну, выпивали иногда, но как бы все хорошо. А тут я на работе, приходит он — вообще в жопу бухой, какие-то мне плавленые сырки раздавливает, размазывает у меня в отделе… Я говорю: ты что, обалдел, что ли, что такое? А времени до закрытия уже чуть-чуть совсем. А он: я пошел домой. Говорю: подожди, там двустороннее движение, страшно идти, говорю: я сейчас. Я уже у девчонок, бросила все, отпросилась, а он уже идет, ничего не смотрит, через машины, там, через все… Ну вот. Я его догоняю, приходим домой. Коммуналка у него, девять метров комната, трое соседей… А он просто злой как собака, начинает по мебели колотить руками и ногами, включает музыку на всю громкость. Бабка эта стучит в стену. Я говорю: Игорь, убери музыку! А ему по фиг. «Тогда я от тебя ухожу». Начинаю вещи собирать — дезодоранчики в сумочку, все как положено, уже оделась такая… А мы еще щеночка завели, маленького такого, беленького, красивенького… А у него, короче, ремонт был в комнате, и у нас стояла большая бутылка с бензином — отмывать руки от краски. Ну вот. Я такая уже, в сапожках, а сапожки очень дорогие по тем временам, на платформе, то, что я хотела, в обтяжечку, на молнии, по колено… Я эти сапожки уже одела, все, а у меня теплые колготки, значит, одеты, юбочка на мне, кофточка, и куртка, ну, куртку я потом скинула. Я говорю: я от тебя ухожу, все, че-то про щеночка даже и забыла, думаю, вот пусть у него живет. Вещи все собрала, все. «А никуда ты не пойдешь». У меня, конечно, было подсознательное желание, чтобы он меня остановил, все-таки я его люблю, может, протрезвеет, все опять будет хорошо… Ну вот. Никуда, говорит, ты не пойдешь. И так берет эту бутылку… С бензином. А я врубиться не могу, что он делает. А в этот день, пока я была на работе, был поставлен новый замок в дверь, импортный какой-то, я его еще не открывала. Он ставит эту бутылку около двери, зажигает спичку и кидает туда. Представляете, что творится! Просто все растекается, разгорается, бутылка плавится, бензин растекается, комнатка маленькая — ну что там, девять метров. Тут же стоит сервант, там, тут же диван… Я сразу с себя, естественно, скидываю куртку на диван, швыряю сумку, там, с этими дезодорантами, и стою так и смотрю, думаю: что делать? Пока еще не так сильно горит. Я думаю: сейчас дверь открою, выскочу, а он, видно, пересрался сам, испугался — он меня отшвыривает, и начинается все как просто в службе спасения: он меня по полу валяет, валяет, валяет… Я еще даже не горю, а он мне хуже сделал! Когда он меня уронил, у меня запачкались в бензине ноги, у меня уже начало гореть пятнами, я начала себя тушить уже сама. А в комнате горела лампочка, как бы свет, я уже вижу, что все закоптилось, уже темно, уже дышать становится нечем… И вот вы знаете, в этот момент я вспомнила не про маму, не про папу, я вспомнила, как выла моя собака. Думаю: неужели я больше не увижу свою собаку?.. И с этого момента я уже слышу, как взрываются мои дезодоранты в сумочке. То есть я поняла: все, это пипец просто. Я встаю в огонь, то есть если б не эти сапоги на вот этой платформе — все, у меня бы ног не было, считайте. Я б могла и в тапочках встать, у меня б ума хватило. Я встаю в огонь, дверь уже горит, видите, руки у меня тут жженые… Но еще и ноги, ноги поприличней, правда, обгорели. Я, значит, встаю в огонь, короче, а замок-то новый, ковыряюсь, а пока я там ковырялась, вот видите, что я заработала — шрамчик-то какой! Открыла я эту дверь наконец-таки. Выскочила из этой квартиры, блин. А там пожарная часть просто через дорогу. Короче, выскакиваю, у меня такая резкая боль, я уже вижу, что у меня с рук все течет, плазма или что. Я выскакиваю и сразу в ванную. А в ванной, уже все они увидели, дым из-под дверей валит, бегом ведра все наливают, соседи… А я такая под воду руки, они ведра наливают, а я туда руки. Уйди, говорят, отсюда, ты мешаешь. Я ушла, думаю, ладно, вызову себе «скорую». Раз на телефон — там соседка сидит. Я говорю: «Мне позвонить в «скорую», вызвать». «Какая тут «скорая», говорит, мы тут сейчас все сгорим, вообще». А она в пожарку звонила. Не дозвониться было. Я чё, думаю, делать-то? Болит все, больно уже становится. Я дверь открыла, спускаюсь по этажам, один этаж обзвонила, кричу: пожар! А уже время позднее, никто не открывает. На втором этаже одна-единственная квартира — мне открыла женщина дверь, такая сонная вся. Я говорю: вы знаете, там, на третьем этаже пожар, сейчас должны приехать пожарники, вызовите мне, пожалуйста, «скорую». А я себя еще не видела. Знаете, говорю, мне очень холодно, у вас нет что-нибудь накинуть? От ожогов все это холодит сразу. Короче, юбка вот так ошметками, колготки просто местами выгорели, особенно вот тут вот, где сгибы ноги. Сапоги вот так разъехавшись, мои любименькие, две недели отношенные. Подошва просто оплавилась, вот столько осталось. И вот я такая хожу по лестницам, зашла к ней домой. Она на меня — я поразилась женщине — она накидывает на меня свою шубу. Я в этой шубе гляжу в зеркало в коридоре — полголовы волос нету, все опалено, лицо хуже негра, просто черное все… Я испугалась, думала, у меня лицо сгорело. Вы представляете? Я же не знала, что это сажа на меня просто села. И стою такая — тут течет, там течет. В этой шубе, блин. И жду эту «скорую». Муж такой вышел в трусах, бегает: что это здесь такое, проходной двор? Типа того. Она говорит: вот девушке плохо, там пожар. Дочка уже проснулась… Но дочка нормальная, а муж, конечно, был злой. Мне уже неудобно, я говорю: давайте я на лестницу выйду, постою. Я вышла на лестницу, эта баба со мной вышла, ждет со мной «скорую», а муж пошел спать. Короче. Жду-жду. Я ждала, наверно, минут сорок. Уже вижу, как пожарники бегут по лестнице, и бежит один пожарник такой, у него шланг зацепился за перила, а он его, дурак, забежал наверх и дергает. Я уже своими обгорелыми руками снимаю эту шубу, отдаю тетеньке, иду вниз и вот этими руками всеми, блин, отцепляю ему шланг. Он побежал наверх: спасибо, спасибо!.. Приезжает «скорая». Я думаю: ну все, сейчас меня на носилочки, вниз снесут. Какое там! Выходит мужик, говорит: пошли. Я уже никакая, мне от боли уже… Мне просто больно. Ожоги это очень больно. Короче, я спускаюсь вниз, думаю: ну, сейчас хоть тут меня положат. Нет. Она остановилась, «скорая», черт знает где во дворе. Снег, лед, а я вся, считай, голая, у меня даже трусы обгорели пятнами, правда, там ничего не сгорело, слава богу. Ну, короче, он меня ведет черт знает куда, я уже иду, блин, мне и так холодно, а меня еще на улицу вывели! Прихожу в «скорую» вся вот так вот «ды-ды-ды-ды», сажусь, а там баба с мужиком. Ну, говорят, давай, милая, рассказывай, что случилось. Говорю, сделайте мне поскорей укол, чтоб я уснула, а вот уж потом я буду все рассказывать. Ну и все, короче, сделали мне укол, и что-то мне так смешно стало, говорят: у вас трусики можно срезать с вас? Они и так все обгоревшие. Говорю, режьте, конечно, дураки, что ли? А то, блин, нет, снимайте, оставьте мне на память… В общем три месяца валялась в больнице. Может, я лишнее рассказываю?