Александр Мелихов - Заземление

— И… И что же ты будешь делать?

— Буду переводить профессорскую литературу, сейчас в Европе держат мазу филологические профессора: тысячу книг проштудировал, тысяча первую написал. Герои расшифровывают рукописи, раскрывают заговоры тысячелетней давности, занимаются парфюмерией, кулинарией, изготавливают скрипки, органы, керамику, колокола… В общем, делают то, чего никто не видел. Это подается как глобальная метафора. Читатели дохнут, а нам, комментаторам, работенка. Мы же считаем, что книги пишутся для комментирования. Тиражи, правда, тоже только для тех, кто хочет не наслаждаться, а приобщаться. Но мне же заботиться не о ком, жена со своим инженером питается хвоей, сын ставит спутниковые антенны на крышах — я, пожалуй, начну голодать в знак протеста. Только никак не могу выбрать, против чего, мне все не нравится.

— Не бойся, я не допущу, чтобы ты голодал.

— Я сам этого хочу. Я с детства мечтал отдать жизнь за какое-то прекрасное и безнадежное дело, ведь невозможно красиво уйти без красивой цели. Только подходящей цели никак не найду. Безнадежных-то полно, а вот с прекрасными напряженка. Не подскажешь?

— Это гордыня.

— Разумеется. У тех, у кого нет Бога, гордыня последнее средство остаться человеком. Бог не создал человека скромным, он создал его по своему образу и подобию. Впрочем, юродство еще более сильное средство — забить на все нормы, раз уж не удается им соответствовать. Но я до этого еще не дорос. Точнее не опустился.

У нее была действительно в кольцах узкая рука, только кольца были как будто из вороненой стали, а вместо камешков какие-то геометрические фигурки, вроде рунических знаков. Это была красивая элегантная дама, явно интеллигентная, но без гуманитарного жеманства, скорее всего, из ученых технарей: все формулировала очень четко, лишь тонкие бледные губы слегка кривились вправо. И вообще в ней проглядывало что-то измученное.

— Я потеряла сына семь лет назад. В первый год это было невыносимое отчаяние, а потом пришло отупение. Все делала как автомат. На третьем году попыталась найти утешение в религии. Прошла обряд крещения. Это было в пустой холодной церкви, где был только один священник и кто-то еще, кто ему помогал. Я стояла босиком на холодном полу почти час, но не чувствовала ни малейшего озноба. Потом мне рассказывали, что бывают батюшки, которые требуют раздеваться донага — от такого бы я, конечно, отказалась. Потом я приходила в церковь много раз, становилась на колени у пилона и просила помощи у Бога. Но это мне не помогало, может быть, я не умела правильно молиться. Но я себя утешала тем, что Всевышний прежде нас знает нашу нужду, значит, если он есть, он и сам знает, как мне плохо. Вместе с тем, я чувствовала, что во мне очень мало веры. Но я говорила себе, что не из-за веры же он людям помогает, он же Бог любви… Не знаю, сколько бы это еще продолжалось, но где-то через год моя очень сдержанная вообще-то старшая дочь со слезами сказала мне: «Мама, посмотри, на кого ты стала похожа! Ты же всех вокруг себя убиваешь. Но живые же не виноваты, что они живы!» И мне стало невыносимо стыдно. Я забыла, что вокруг люди, перестала думать о них, не понимала, что я подвергаю их истязанию. Я поняла, что я вела себя как законченная эгоистка. Нет, я не примирилась с уходом моего сына, но мне удалось загнать свою тоску так глубоко, что она перестала мешать окружающим. Я снова научилась дышать и даже улыбаться. Но чем легче мне становилось, тем и страшнее: я начала бояться потерять мою боль, ведь это единственное, что мне от него осталось. Вот я и решила пойти к психологу, узнать: как мне сохранить мое горе, мою боль?

Что-то не очень похоже, чтобы боль ее покинула: лицо очень правильное, но подсохшее, под глазами темные круги, косынка на шее повязана по моде, но из какой-то почти траурной кисеи… И аккуратная укладка крашена в слишком уж грачиный цвет, ведь не может же быть, чтобы после таких дел в волосах не появилось ни одного седого волоса. Костюм, правда, не траурный, просто деловой.

— Очень непривычная просьба… Обычно люди хотят, чтобы их избавили от боли. Ведь все хотят быть счастливыми.

— Счастливой я уже никогда не буду. И не хочу. Если бы я сделалась счастливой, я бы чувствовала себя последней дрянью. Мой мальчик лежит в земле, а я наслаждаюсь жизнью — да кто бы я после этого была?

В темных глазах зажегся гневный огонек, но он не отступил.

— Вы были бы нормальным человеком. А сейчас вы жертва своих идеалов. Никому не приносящих никакой пользы. И притом не своих, а навязанных вам.