Александр Мелихов - Заземление

— Может, передал через кого-то, а с тем что-то случилось… Может, письмо потерялось, электронные письма тоже часто теряются. Скоро узнаем. Мне уже приходило в голову, что у него сработал инстинкт смерти. Фрейд считал, что если есть инстинкт продолжения рода, то должен быть и инстинкт добровольного стремления к смерти, помимо эроса еще и танатос. Сомнительно, правда, чтобы природа и о смерти специально позаботилась.

— Лаэрт меня утешал, что папочке для превращения в легенду не хватало только эффектного конца. Что очень важно красиво уйти, под занавес обязательно должен быть какой-то эффектный жест. А еще лучше загадка. Он этим даже подрабатывал в желтых газетенках: загадка смерти Пушкина, загадка смерти Лермонтова, загадка смерти Есенина… Посмеивался над дураками и сочинял. Он считал, что это все равно полезно, раз к дуракам другим способом не пробиться. Он, как и папочка, считает, что в своем внутреннем мире любой дурак и даже циник все равно идеалисты.

О Лаэрте она всегда говорила в сострадательном тоне, и ему это даже нравилось — оказывать снисхождение настоящего мужика к спивающемуся чмошнику. Он хотел было размягченно возразить, что всех и нужно заземлять, и вдруг вспомнил Калерию…

— Кстати, у тебя с Лаэртом что-то было? Калерия на это намекала. Что он твой любовник.

Хотел спросить мимоходом, как о чем-то незначащем, но горло стиснуло, и он почувствовал, как Сима тоже напряглась, даже через постель почувствовал.

И после садистической паузы произнесла с невыразимой нежностью, без следа поглотившей упрек:

— Как ты мог поверить этой стерве?.. Она же этого и добивается — всех нас стравить, чтобы мы начали наговаривать друг на друга.

И он от счастья ощутил себя совершенно невесомым, словно надувная женщина для одиноких или неземных. Да, и Калерии не удалось излечить его от ханжеского идеала сексуальной верности. Надо было бы ему, пожалуй, еще и отсидеть в…

Как это у них называется — сизо, капэзэ?.. В общем, шизо. Тогда, глядишь, научился бы не переоценивать какую-то избранную вагину. Сам же совсем недавно думал, что верность не в сексе, а в том, чтобы тебя не бросили в беде.

И так после этого славно поработалось над набросками новой науки — психиатрической истории. Он давно понял — все нынешние войны, революции, рыночные и антирыночные преобразования, кампании за нравственность и за безнравственность не что иное, как коллективные психозы. Фишка в том, что психоз — это вовсе не что-то редкое, «патологическое», но абсолютно нормальная реакция на ситуацию беспомощности и непонятности. Сначала роды — после пытки сдавливанием и удушьем обрушивается грохот и ослепляющий свет, — психоз на месяцы, а может быть, и на годы. Тиски пеленок — новый психоз. «Закаливание» — неведомо за что топят в отбивающей дыхание ледяной воде — новый виток психоза. Неведомо с чего обрушивающийся гнев отца, попеременные то шлепки, то тискания матери — еще один виток. И увядают они хоть отчасти лишь от пребывания в мире понятном и послушном.

Но есть одна неустранимо психотическая сфера — это история: в ней от начала и до конца все неизвестно из чего возникает и неизвестно почему исчезает, и лишь полным безумцам кажется, что они могут что-то там понять и чем-то управлять, — вот они-то и становятся революционерами и реформаторами, потому что люди менее психотичные предпочитают прятаться от всемогущей бессмыслицы экономических катаклизмов и национальных извержений. Однако рано или поздно психоз их тоже настигает, поэтому искать причины войн и революций в экономике совершенно то же самое, что интересоваться, хорошо ли варила щи домохозяйка, зарезанная мужем за связь с японским микадо. Избавить от ужаса перед историей может отнюдь не участие в ней в качестве манипулируемой безумцами букашки, но, напротив, предельная изоляция от нее в любом маленьком, понятном и послушном мирке. Изолироваться от истории, культивировать все «мелкое», «трусливое», «мещанское» — вот одна из важнейших задач психосинтеза-психоэдафоса.

Семья как средство ослабления политических психозов — это будет его следующая лекция.

А шоколадный глаз Ульяны Достоевской, скромно прилегши на бочок, не сводил с него наивно распахнутого взора.

Черт ее дернул вспомнить Лаэрта… Но если бы она избегала его упоминать, Савик бы непременно это заметил. А ей хотелось убедить не только его, но и себя, что она время от времени оказывает поддержку спивающемуся однокашнику исключительно из жалости (ведь это же так и было!). Но когда Савик вдруг напрямую спросил про Лаэрта, она поняла, что наступил момент истины: она навсегда утратит уважение к себе, если скажет правду. И теперь, когда Савик уже давно читал свою лекцию в школе психосинтеза, а она собирала для кошатницы с первого этажа стеклянные банки с завинчивающейся крышкой, ей было все еще не перевести дух. Ей и заземляться не надо: она и от папы знала, что Бог, конечно, есть истина, но прежде всего любовь, а значит нет такой правды, ради которой стоит причинить боль родному человеку. Разве лишь для того, чтобы спасти его от еще большей боли. Когда-то она пошла на новую связь с Лаэртом только из жалости, папочка давно ее научил: делать можно все, что увеличивает количество любви в мире, и ее действительно стало немножко больше, и Лаэрт как-то потеплел к миру, а Савику, ей в тот миг казалось, совершенно все равно, где и какие слизистые оболочки потрутся друг о друга. Но теперь-то она хорошо поняла, что все Савиковы теории о заземлении, может, и очень умные, но сам он по ним жить не может, он как витал, так и витает в облаках, воображая, что уж он-то твердо стоит на земле, по колени в нее ушел под тяжестью их с Фрейдом премудрости. Гении все такие. Когда-то ей, девчонке, казался гением Лаэрт — красив, как врубелевский Демон, все на свете знает, а чего не знает, то презирает, — а когда остался без аплодисментов, до ужаса быстро скис, алкаш не алкаш, но что-то вроде того — с художественными, правда, прибамбасами, и от этого его жалко совсем уж невыносимо. А Савик будет идти своей дорогой, хоть бы весь мир от него отвернулся или показывал пальцами. Савика можно и не любить, но не уважать невозможно. А Лаэрта можно любить, но почти нельзя уважать.