Евгений Дубровин - Грибы на асфальте

– Ты похож на неандертальца раннего периода, – говорил мне Вацлав. – Клянусь мумией фара она, тебя мать родная не узнает!

Следом за нами взялись за свой внешний облик и остальные. Трое франтов постриглись наголо, две девушки срочно перекрасились, еще одна обзавелась косами до пят, а некий инженер-продавец скоропостижно окосел.

Мы почти перестали показываться на улице, пережидая «грибной сезон». Сам председатель правления чуть не угодил в «кошелку», столкнувшись в магазине со своим преподавателем. Кобзикова спасла борода. Преподаватель не узнал его. С перепугу главный гриб целую неделю не пил и носа на улицу не высовывал.

Пошли слухи, что Тычинина привлекла к работе Косаревского. Вот тут-то все перетрусили по-настоящему: старший лаборант знал нас в лицо.

Сорвали еще троих.

Председатель ОГГ ходил туча тучей.

– Это все она! – бормотал Кобзиков. – Под дурочку работает и гребет. Пора с ней кончать.

– Что ты задумал? – обеспокоился я.

– Сейчас увидишь, – мрачно ответил грибной вождь. – Варя! Вызвать ко мне самых красивых грибов.

Через полчаса перед председателем ОГГ стояло пятеро стройных парней, заросших по самые глаза. Вацлав долго и любовно разглядывал каждого, потом тяжело вздохнул.

– Надо спасать общество, ребята. ОГГ на краю гибели.

– Что надо сделать?

– Ликвидировать секретаря горкома комсомола.

– В комнате наступило тяжелое молчание.

– Как?..

– Закрутить мозги, жениться и увезти в колхоз. Это самый надежный способ ликвидации. Называется личным примером. – Кобзиков оживился. – Они за нами, как за пешками, охотились. А мы сразу королеву – хвать! Добровольцы есть? Шаг вперед.

Все пятеро шагнули на середину кабинета. Кобзиков положил руку на плечо самого высокого и красивого гриба.

– Твердо решил, Пантюхин? Не подведешь?

– Не подведу.

Кобзиков обнял парня, трижды поцеловался с ним, незаметно смахнул слезу.

– Ну, иди… побрейся… Время не ждет. ОГГ тебя не забудет.

Парень повернулся по-военному и вышел из комнаты строевым шагом. Оставшиеся переминались с ноги на ногу.

– Если он погибнет – пойдет второй. Второй по гибнет – пойдет третий…

Все пятеро погибли, как герои. Они сделали все, что могли. Они дарили Тычининой цветы, водили ее на танцы, расхваливали ее организаторские способности. Однако результаты были прямо противоположны: грибы влюблялись сами. А конец был всегда один. Они раскалывались, как орехи. Убедить же в чем-либо влюбленного – проще пареной репы. Влюбленный – все равно что человек, потерявший иммунитет.

На село парни уехали без тени упрека.

Один из грибов – скульптор, работавший у Егорыча штукатуром, – сделал добровольцам памятник. На высокой скале – неприступный замок царицы Тамары. Пятеро плечистых парней карабкаются на скалу. Внизу золотом надпись: «Героям-пантюхинцам» – по имени первого добровольца…

Больше красивых грибов у нас не было – так, мелюзга. Оставался, правда, еще председатель, но он берег себя для дочери министра.

Выручил случай. Однажды я ехал в трамвае и почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся. В упор на меня смотрел Косаревский. Втянув голову в плечи, я стал пробираться к выходу. Узнал он меня или не узнал? Большую надежду я возлагал на свою бороду.

У выхода я оглянулся. Косаревский протискивался следом.

– Рыков! – крикнул он. – Рыков, подожди! Старшему лаборанту загораживала дорогу дама с какой-то длинной лакированной палкой. Косаревский в этой палке запутался.

Трамвай несся с большой скоростью, ухая и скрипя. Мелькали столбы. Прыгнешь – расшибешься. Мысленно прикидывая прочность палки, я встал у самого выхода, с тем чтобы сразу сойти, едва трамвай остановится.

– Да уберите вы эту чертову штуку! – злился старший лаборант. – Рыков, не надо с тобой поговорить!

Палка гнулась. Косаревский напирал на нее всем телом. До остановки было уже недалеко. Выдержит или нет?

Послышался треск.

Я прыгнул.

– Сломал! Сломал! – раздался в трамвае вопль. – Багет сломал! Держите его!

Я попал головой в сугроб. В уши, рот, нос набился снег. Отплевываясь, я начал выбираться. Рядом кто-то копошился.

Это был Косаревский.

– Рыков, да подожди же!

Разгребая грудью снег, славно бульдозер, старший лаборант двинулся на меня. И вот тут я понял зайца. И вообще всех животных, на которых охотятся. У них высокая смертность из-за разрыва сердца.

Рванувшись из сугроба, я побежал, то и дело оглядываясь. Косаревский мчался следом. После прыжка у меня сильно болела нога, и, кроме того, я был тепло одет – это мешало. Старший лаборант настигал меня. Наконец наступил момент, когда я почувствовал, что если сделаю еще шаг, то упаду замертво. Я остановился. Косаревский с размаху ухватился за мой рукав. Мы оба тяжело дышали.