Евгений Дубровин - Грибы на асфальте

– Кто тут?

– Принимай гостей, король!

– Кого я вижу! – засуетился Егор Егорыч.

Из конуры, из резиденции петуха, высунулся щенок и визгливо тявкнул. Егорыч, значит, обзавелся собакой.

Крыльцо тоже было из новых досок. Что-то произошло.

Но еще большее ожидало меня в «нашей» комнате. Я так и застыл на месте. Я стоял в будуаре графини. Стены были выкрашены в голубой цвет с золотыми разводами, на окнах висели тюлевые занавески, пол блестел как зеркало. На одеяле, отороченном кружевами, в ботинках лежал Иван-да-Марья и читал пожелтевшую газету.

– Какими судьбами, елка-палка!

Через пятнадцать минут мы вчетвером сидели за бутылкой «Кубанской любительской». Вацлав рассказывал свою печальную историю.

– Купили они мне костюм. И шляпу фетровую купили. Ах, Гена, какая это была шляпа: мягкая, горячая! Ласковая, как кошка! Бывало, надену и иду, а она так и ластится, так и ластится и словно мурлычет. И еще купили они мне нейлоновую рубашку. Ты, Гена, никогда не носил нейлоновых рубашек? А я вот носил целых четыре дня. И еще они купили мне шарф шерстяной. Страстный, как южанка, и толстый, как портфель. И еще, Гена, купили они мне шкары на манер ковбойских и корты на толстой каучуковой подошве. Английские корты. Идешь, а они «учь-учь-учу-учу» лопочут, значит, по– своему, по-английски. И еще, братцы, сморкался я в японские батистовые платочки. Да… Разве все перечтешь, что они купили!

Кобзиков подпер голову ладонью и задумался.

Мы молчали. В комнате слышались только чавкающие звуки.

– Ближе к делу, – сказал я.

– Звали они меня на «вы», Вацлавом Тимофеевичем, – ветврач поднял голову. В глазах его стоя ли слезы. – Поили рябиной на коньяке. Ел я, Гена, гусей каждый день, курил ростовский «Казбек», а вечером прошвыривался по проспекту на «Москвиче». И вся эта жизнь-малина была с понедельника по четверг включительно. А в пятницу, Гена, отняли у меня и шляпу и нейлоновую рубашку. И стал я опять гол как сокол и свободен как ветер.

От нехорошего предчувствия у меня замерло на мгновение сердце.

– Значит, ты не женился? – спросил я упавшим голосом.

– Нет.

– И не работаешь в совнархозе?

– Нет.

– Но почему, почему? Что ты натворил? – за кричал я.

– Так сложились обстоятельства, Гена. Ты не кричи, пожалуйста, на меня, я и так расстроен.

– Плевать на твое расстройство!

– Ну… тогда слушай…

По мнению Вацлава Кобзикова, дело не обошлось без вмешательства его ненормального рока. Потому что вся история опять получилась глупой до идиотизма.

Ссора произошла накануне регистрации в загсе. В пятницу утром Вацлав и Адель должны были расписаться, а в четверг вечером поссорились.

Поссорились из-за чепухи. Накануне мать Адели, Розалия Иосифовна, закончила оборудование спальни новобрачных. Спальню обставили в стиле модерн. Что это за стиль, Вацлав Кобзиков до сих пор твердо себе не уяснил.

Например, подстригли коту хвост, привесили на шею какую-то медаль – и кот стал в стиле модерн. Отныне его нельзя

было брать на руки, кормить объедками со стола и заставлять ловить мышей.

Или вот такой пример. Чтобы обед прошел в стиле модерн, надо вести себя за столом как можно развязнее, громко чавкать, рассказывать анекдоты, а слова выговаривать сквозь зубы.

Хотя Кобзикова одели шикарно, в дорогие заграничные вещи, он не был в стиле модерн, так как держал неправильно мизинец на левой руке. Его надо было держать согнутым под углом 30 – 35 градусов, а Вацлав давал угол градусов на 10 – 15.

Вся семья Исаенко была помешана на стиле модерн. Главным законодателем являлась Розалия Иосифовна. Она пропадала целыми днями по магазинам, выискивая «модерные» вещи. По ее собственным словам, эти вещи ей весь век не нужны, а делает она все ради Льва Борисовича и его дочери, чтобы им «не стыдно было людям в глаза смотреть».

Лев Борисович тоже увлекался этим самым стилем. Оказывается, модерн распространялся не только на вещи, но и на методы руководства, на производственные дела. Лев Борисович с приходившими к нему на квартиру людьми держался грубовато-просто, угощал водкой и говорил: «Братец ты мой» и «Кровь из носа, а сделай».

Оборудование спальни отняло у семьи Исаенко массу сил. Без конца вносились и выносились вещи, снимались и вешались картины. В комнате не только спать, но и сидеть было негде. Кобзиков уже наловчился путешествовать по ней на манер Тарзана, но тут все вещи были вынесены, картины сняты. Остались кровать, два стула и стол. Розалия Иосифовна объявила, что это и есть спальня в стиле модерн, хотя в ней чего-то не хватает.