Среднюю Азию, там вообще не бывает морозов, хотя на вершинах гор лежат снега, которые никогда не тают, и потому называются вечными.
Из края вечной мерзлоты к вершинам вечных снегов. Из одной вечности
– в другую. Если, конечно, отца туда переведут.
Мне представляется семья военного в середине семидесятых приехавшая в большой город. Ни одного знакомого человека, ни одного знакомого переулка, и небо чужое, и воздух, и вкус хлеба кажется странным, и у воды запах, как будто пьешь лекарство, а не чай. Им дали двухкомнатную квартиру в старом кирпичном доме, в окна глядели тополя всеми своими беспомощными глазами, было лето, но скоро тополя ослепнут, и будут колотить слепыми ветками в окна. Раньше эта двухкомнатная клетушка была коммунальной. Жильцы получили отдельные квартиры в новых домах. Они оставили после себя журналы "Крокодил", настольную лампу и огромный, в полкомнаты, рояль.
Журналы выкинули, лампу отец починил, рояль хотели продать.
Пригласили настройщика, он поговорил с инструментом в пустой комнате, вышел и сказал, что не прочь его купить. Он был в сером халате, пахнущем стиральным порошком.
Вдруг дочь военного произнесла из темного угла в коридоре:
– Папа, не продавай, пожалуйста. Я хочу научиться на нем играть.
Военный посоветовался с женой. С одной стороны, инструмент занимал ужасно много места, с другой, их дочка никогда ничем не увлекалась, никаких в ней не проявлялось талантов и даже склонностей; обыкновенно она была молчалива, сосредоточенна и необщительна…
В музыкальную школу ее не взяли. Сказали, нет слуха, нет чувства ритма. Матери показалось, что девочка приняла этот приговор равнодушно. Но дома, ближе к вечеру, она случайно, из темного коридора, вдруг увидела свою дочь в полупустой комнате за роялем.
Крышка была закрыта. В черной лаковой глади ходили тени, как рыбы в глубине неподвижного озера. Девочка просто сидела. Она казалась такой маленькой и бледной перед этой черной немой глыбой, вынесенной из какого-то праокеана огромной волной. Возможно, она и не переживала так, как подумалось ее матери, возможно, она просто так сидела на вертящемся табурете в прохладной комнате. Возможно, эта комната казалась ей пустой, возможно, девочка даже не замечала в ней рояля.
Наступила осень. На перекрестках продавали живых карпов прямо из бочек, маленькие ярко-желтые дыни. Девочка пыталась их рисовать, но у нее получались желтые пятна на белой бумаге, которые никакого отношения не имели к дыням, ни к их цвету на фоне растущих в палисадниках астр, ни, тем более, к их вкусу и запаху. Девочке казалось, она чувствует их живой цвет, чувствует почему-то пальцами, так же, как пальцами она чувствовала, не касаясь даже надменных клавиш, звуки, которые могла бы этими пальцами извлечь. Но как? Она ощущала себя человеком лишенным языка в самом прямом, буквальном смысле. Ей было даже хуже, чем безъязыкому, тот мог говорить глазами, жестами, улыбкой. Она была лишена всего, даже глаз, хотя видела. Это была единственная ее способность – видеть, воспринимать, копить в себе. Иногда ей казалось, она взорвется от накопленного.
Вот тогда она могла поплакать.
Мать пожалела ее тогда, из коридора, и уговорила отца не продавать все-таки рояль. Так он и простоял у них в комнате немым чудищем, так он там и остался, когда они уехали в другой город, на новую чужбину.
Бывает, скажешь кому-нибудь то, о чем потом сожалеешь и мечтаешь, чтобы этот кто-нибудь забыл о сказанном. Фактически мечтаешь, чтобы забыли о тебе. Потому что ты и есть те слова. Или тот взгляд. Жест.
Иногда – поступок.
Положим, мечта исполнилась. Ты приходишь на работу, здороваешься. С тобой здороваются в ответ, но как с незнакомой. Ты их помнишь, они есть в твоем прошлом, тебя в их прошлом – нет.
– Как вас зовут? Елена? А по отчеству? Приятно познакомиться, Елена
Олеговна.
9 апреля 1999
Я посмотрела фильм "Шоу Трумэна". Главный герой живет и не знает, что его жизнь показывают по телевизору, что миллионы людей наблюдает за ней в реальном времени. Он думает, что мир сотворил господь бог, но его сотворил господин режиссер, и имя этому миру – сериал. Фильм делится на две части: когда герой не знает, что живет всем напоказ, что его мать, его отец, его жена, его друзья – актеры, а небо и солнце – ненастоящие, и – когда он узнает, кто и зачем создал его и его мир. По идее, мир этот рушится, лишь только герой узнает, что к чему. По-моему это совершенно очевидно. Как только герой отведает запретный плод, раю конец. Но, еще добрых треть фильма наш герой будет выбираться из искусственного мира, а режиссер всячески ему препятствовать. Как будто еще можно что-то поправить.
Читать дальше