Валерий Попов - Горящий рукав

Потом я ринулся в "Новый мир". Большие, серьезные люди ходили там по обшарпанным коридорам. Напряг там был вовсе другой. Там теснились гиганты. И если я и стал кем-то в "Новом мире", то лишь потому, что гиганты ушли.

Москва – совсем другая, чем Питер.

– Я всем женам квартиры оставляю! – хвастался мой друг-москвич.

Лихо! Но у нас столько квартир, а значит, и жен, не раздобыть, поэтому сюжет наш не рвется.

Растить морковь? Только в Питере. Продавать? Только в Москве. И – мигом оттуда. Незакаленному там совсем непривычно. Помню, как я, побыв москвичом всего три дня, закружился так, что потерял не только иностранный, который был срочно необходим, но и российский паспорт.

– Так надо ж несколько паспортов иметь! – добродушно сказал, улетая за рубеж вместо меня, москвич-приятель.

Недавно я оказался в Китае с моим московским коллегой Виктором Е. У него точно уж было несколько паспортов! Одновременно он был еще и в

Швейцарии, выступая по мобильнику с неспешными докладами на тамошнем семинаре. И не отлучался, по сути, и из Москвы, подробно решая с молодой женой, оставшейся дома, хозяйственные мелочи. Из Китая!

Размах! При этом и Китай перед ним стоял по струнке – хитрые, изворотливые китайцы слушались и боялись только его! Обожаю москвичей – и если есть что во мне толкового, то от них!

А где был я, путешествуя с ним? Похоже, что не в Китае. Во всяком случае, тщательно исследуя свою жизнь, никаких следов пребывания в

Китае в ней не обнаружил. И точно уж я был не в Швейцарии. Да и домой как-то не рвался звонить. Тем не менее время от времени рылся в сумке, находил мятый блокнот и что-то записывал. Из какой жизни?

Трудно объяснить. Что-то записывал…

Сколько я уже отсидел в Москве, в разных престижных залах, на объявлениях лауреатов всяческих премий, каждый раз замирая, ожидая, что наконец с трибуны назовут меня. Мимо! Кто только не получал там свое (и чужое)! Сколько прогрохотало пустых телег! Смело прошли перестройщики. Промчались тесной толпой постмодернисты с общим котлом супа, сваренного из объедков. Славянофилы гордо прошли. Уже даже и коммунисты вернулись – а я все сижу. Всех уже раскупорили – кроме меня. Бог хранит меня в дальней бочке. И придет мой черед.

Когда все бочки опустеют.

Мой стол упирается в тонкую стенку. За тонкой стенкой стоит другой стол, симметрично моему. Там сидел отец и все время писал уже неразличимыми каракулями свои научные труды – последнее время не вставая (он уже и не мог вставать). Такой же почти упрямый, как и он, я все старался ему не уступать – хотя сидеть так много, как он, у меня не получалось.

Остались пожелтевшие загнувшиеся странички на его столе. Я нашел закатившуюся под стол его прозрачную ручку, наполовину еще полную, и положил на его бумаги – пусть лежит. Ручка – наша дирижерская палочка, которая позволяет нам дирижировать жизнью.

Помню, однажды в пыльном, хмельном, разгульном Коктебеле нас с друзьями избили дружинники. Наверное, у них был свой резон, как и у всяких террористов. Им, выросшим в бедности, в этой степи, неприятно было наблюдать развеселые наши вечеринки.

О Коктебеле, тем не менее, я вспоминаю с ощущением счастья. Что может быть лучше: выйти из домика, вдохнуть горько-душистый аромат полыни и брести по пыльной жаркой дороге к морю. Надеть плавки и маску с трубкой, все остальное небрежно оставив на берегу, плюхнуться в бодрящую, прозрачную, лазурную воду и плыть, глядя в зеленую веселую бездну, время от времени почти с восторгом отфыркиваясь через трубку. Иногда я высовывал голову из воды, смотрел на берег с отдыхающими на белых камнях, под сводами скал.

Так… Первая Лягушачья бухта. Следующий взгляд поверх воды – Вторая

Лягушачья… Точно! Радостно было и то, что место я узнавал, не поднимая головы, – роскошный подводный пейзаж я знал уже не хуже надводного.

И как приятно было повисеть в воде, узнавая знакомое… Крутой обрыв между двумя бухтами, уходящий наклонно в зеленую бездну, весь унизанный, как подсолнух семечками, багровыми ракушками.

Выковыривая, мы их жарили и ели. На обрыве, с приливом и отливом волны, мотается длинная водоросль, как зеленая борода, с приходом и уходом воды меняя оттенки. И тут же, на дармовой этой качели, качается пестренькая рыбка.

Счастливо вдохнув и фонтанчиком выдохнув вдруг забулькавшую в трубке воду, едва не хлынувшую в гортань, плывешь дальше вдоль стены. И – другая бухта – Сердоликовая, где можно найти цветные полудрагоценности… Разбойничья – закрытая скалами, как раз для разбойничьих сходок, более устремленная вверх по бесконечной вертикали, нежели в ширину.