Вячеслав Репин - Антигония. Роман

Все шло, однако, к главному, к Анриетте. Гибель несчастной девушки была набросана в вопиющих красках. Согласно версии Хэддла, она погибла будто бы «от отчаяния». От отчаяния перед безысходностью своего беспросветного сельского прозябания.

«Мой друг-эмигрант, одной из типичных и иногда удручающих черт характера которого была манера ставить под сомнение всё на свете, отказывался поверить, что Анриетта может проплыть под водой пятьдесят ярдов. Он принялся запугивать бедняжку тем, что зашвырнет в воду свой водонепроницаемый «ролекс»… Конечно, contrefaçon. Подделка, отштампованная в Азии!.. А остальным он предлагал заключить следующее пари: он-таки бросает свои часы в воду; если пловчиха достает их, он дарит ей часы; если ей не удастся их найти, утерянные часы должны быть в складчину возмещены ему. Пари, хотя и несуразное, выглядело честным…

Наивное, на всё готовое создание, Анриетта уперла в него свои фарфоровые глаза с кукольными ресницами и, подобно преданной хозяину суке, не успевшей нарезвиться с мячиком, ждала, что он зашвырнет свою безделушку подальше в воду.

Шутки ради все ударили по рукам. Этот пошляк отстегнул часы с запястья, хрустя коленями, поднялся с травы, прошел к воде и зашвырнул свою фальшивку в реку. Анриетта разбежалась и со всего маху прыгнула в стремнину. Мы ждали…

Она не вынырнула ни через пять секунд, ни через десять. Прошла минута. Ее всё не было. Мы вошли в воду, стояли по колено в теплой тине, от которой было мучительно щекотно, остолбенело глазели в черную гладь реки, уплывающую из-под ног, и никто не обращал внимания на отпрыска несчастной, который был оставлен барахтаться на полотенце и надрывал горло. Ребенок, выронивший изо рта соску, вопил как резаный…»

Меня душило чувство горечи. И вовсе не оттого, что кто-то обесславил всю эту историю и заодно всех тех, кто оказался причастен к случившемуся, хотя и очевидно, что искаженно толкуемое событие, представляющееся нам значительным, лишает нас части собственного прошлого. Мне было не по себе оттого, что близкий человек способен на подобную разнузданность в своих оценках, что он не испытывает ни малейшей скованности, говоря о покойной девушке, в нелепой гибели которой были повинны все мы ― я так считал, ― праздные губошлепы, прожигавшие жизни по мировым столицам.

Но и это было не все. Самое невероятное, самое беспощадное Хэддл припас на конец. И даже если меня гложет сомнение, нужно ли повторять, нужно ли цитировать то, что кажется заведомо ложным, даже если я спрашиваю себя, не сама ли слабость перед искушением, от которой ноги у нас прямо-таки подкашиваются, и наделяет его, искушение, той вечной как мир и несокрушимой силой, я всё же считаю себя вынужденным продолжать мое изложение. Правда, пусть самая голая, посрамленная, здесь дороже.

«Угрызения совести?.. были ли они у нас вообще? О, Господи! Смотря, что под этим понимать… Всем нам было, конечно, страшно, невыносимо… За это ручаюсь!.. От одной мысли, что своим легкомыслием, своей преступной беспечностью мы могли спровоцировать эту драму, тошнотворная горечь скручивала мне нутро. В душе у меня всё было стянуто в мертвый узел… В ее годы, с ее внешностью… Бедная, несчастная Анриетта!..

Но больше всех изводил себя наш русский. Нервы как всегда на взводе, гробовое молчание, прыгающая бровь, подрагивающий край рта… Стоило мне поймать его взгляд, как мороз продирал меня по коже. А что, если он сорвется, что, если он выкинет какой-нибудь номер? ― спрашивал я себя. Дабы поставить точку, как он любил это делать… Уверен, что каким-нибудь трагическим эксцессом на этот раз всё бы и закончилось, если бы я открыл ему правду… Он бы захлебнулся ею. Он бы никогда мне этого не простил… А дело было в том, что, прежде чем сгинуть, Анриетта успела пройти через мои руки…

В первый раз это произошло утром, когда я зашел на ферму за обещанным мне петухом. Шарли, наш дородный стряпчий, решил ублажить нас еще одним коронным блюдом: обещал приготовить петуха в винном соусе. Во дворе не было ни души. Проходя мимо телятника, я услышал тихое бряцание и заглянул вовнутрь.

Я застал Анриетту одну. В окружении скотины, одна в этом парном смраде и тишине, она сидела в полутьме на табуретке под боком у монументальных размеров пятнистой телки нормандской черно-белой породы и возилась с электродоилкой, пристраивала всасывающие стаканы к розовым соскам. Она казалась мне живьем, как есть, сошедшей с фламандского полотна.