Нодар Джин - Учитель (Евангелие от Иосифа)

Разрешил он её действительно просто: подготовившись наконец к смерти, уверовал в своё бессмертие.

А готовился основательно. Выстроил под землёй огромный город-мавзолей. С площадями, гаражами, служебными сооружениями, дворцами и гарнизонными бараками. Куда поместил многочисленную пехоту из терракотовых солдат, вооружённых настоящими копьями.

Создал, на всякий случай и кавалерию. Тоже терракотовую. Какую?! — услышал Ворошилов. Ответа, однако, удостоен не был.

Создал и городской транспорт, продолжил Мао, — лошади, коляски, возницы. Запасся всем, без чего не обойтись при жизни. Даже наложницами. Распорядился их — после своей смерти — не резать, а душить. Чтобы не повредить им плоть, которой он жаждал уделить после смерти не меньше внимания, чем при жизни.

Но одновременно император готовился и к неумиранию. Ради чего воздерживался от оргазмов, воображал себя драконом, то есть символом Востока, злился на тигров, то есть на западный мир, кушал грибы и соблюдал строгую воздушную диету.

Молотов поинтересовался ингредиентами.

Объяснил переводчик. Чин Че Ван был уверен, что все мы несём в себе частицу космического дыхания, и умираем когда растранжирим наш запас. Поэтому император дышал экономно, а в заду — не допуская утечки воздуха — держал перламутровую затычку.

Я выразил удивление: неужели с такой затычкой император всё-таки умер?!

Мао кивнул: ещё как! Умер молодой, — и в муках.

Не дожидаясь вопроса, Ши Чжэ добавил: перламутр считается на Востоке символом неподвластности времени. По этому император не только затыкался этим символом, но и питался. Скоропортящееся нутро хотел вымостить вечной субстанцией.

Молотов продолжал молчать о своём. Прервал же молчание глупостью: бессмертие приходит к вождям через бессмертные дела.

Ёсик, как и следовало ожидать, хлопал глазами. В которых — как мне казалось — мелькала тоска по далёкой кумранской пустыне.

В другом конце гостиной кто-то уже запустил электрический граммофон, подаренный Рузвельтом. Хрущёв — под звуки «Амурского вальса» — приглашал на танец Маленкова. Тот отнекивался, ссылаясь на то, что не наелся. Никита обежал стол кругом и стал уговаривать Булганина. Который с грустью взирал на француженку.

Её, между тем, увёл вальсировать Чиаурели.

Булганин сдался Никите и, протянув руку, поплёлся танцевать.

Я вернул взгляд на майора.

За его спиной, наискосок, стояли высокие напольные часы. Я называл их шкафом времени. Когда моя гостиная бывала безлюдна, к движению в мире приобщал меня только этот шкаф.

С разлётной звездой на сияющей медной бляхе, маятник суетился, теребил мне зрение пульсирующим бликом и острым тиканьем прокалывал точки в тугой пелене из чёрной пустоты. Которая растянулась между мною и жизнью.

Теперь, среди застольного гвалта, среди сладких всхлипов амурского вальса, этого звука я не слышал, а само движение маятника за спиною майора показалось мне таким же смехотворно тупым, как раскачиванье обнимавшегося с Булганиным Хрущёва. Как любое другое движение в гостиной.

Любое в мире.

Между чем всё-таки раскачивается маятник постижения жизни? — спросил я себя. Между тем ли, что истинно, и тем, что ложно? Или между тем, что хоть что-нибудь обладает значением и тем, что значением не обладает ничто? Значением никаким — ни истинным, ни ложным…

Кровь к моим вискам Ёсик сгонял рублеными фразами…

Иисус Христос родился не в Вифлееме.

И не в Назарете.

А в Кумране.

Он не Иисус Назаретский, а Иисус Нозорейский.

Из назореев.

Как называли потомков причащённых к высшему знанию.

А ещё их называли «зелотами» или «сикариями». То есть — патриотами Закона.

Как Иуду Искариота.

Так называли их сами евреи.

Римляне же называли их «разбойниками».

А умер Иисус не на кресте.

И не в Иерусалиме.

И после смерти он не воскресал.

И мучеником не был. Был политиком, который проиграл главную битву.

Но потом забыл о враге и отомстил ему. Выиграл войну.

Другую и неожиданную.

Большую, но иллюзорную.

Не против врага, а против человеческого в человеке.

Против пустоты в жизни.

Против правды о тщетности надежды. И рвения к справедливости.

Но выиграл он эту войну как выдумщик. В воображении.

И выиграл себе в утешение.

А потому — и в утешение себе подобныи. Проигравшим. Большинству.

Не был он и Спасителем. Утешителем только. Невольным Утешителем.