Нодар Джин - Учитель (Евангелие от Иосифа)

Майор сделал вид, что услышал не про Берия, а про Иуду:

— Ик сул схванаирад ико! (С Иудой было иначе!)

Берия выдержал короткую паузу, во время которой попытался осмыслить последнюю фразу. Которую, как мне показалось, он подслушал. Сразу, однако, оторвался от неё, тряхнул головой и развернулся к стенке, на которой висел мой портрет:

— Да, именно, Никита Сергеевич! Иисус Христос самый важный человек во всём мире! Включая Украину! Самый! Но — только после нашего юбиляра! — и кивнул на портрет.

Этот портрет мне не нравился. Если судить по количеству орденов и медалей, мне там столько же лет, сколько есть.

Но если — по цвету и густоте шевелюры, по блеску в глазах и выправке, я только что окончил семинарию. И пусть, согласно выражению глаз, продолжаю мечтать о пухлых женщинах, вопрос с трудоустройством пока не решил.

Вслед за Лаврентием все почему-то стали глазеть не на меня, а на портрет. Берия бодро вздохнул, вырвал бокал, наполнил его красным вином и снова повернулся к стенке:

— Я прослушал сегодня все речи в честь юбиляра. Все вы слушали. За исключением нашего гостя. Хочу повторить для него слова, которые мне понравились больше остальных. «Настало время отсчитывать возраст новой эры со дня рождения великого Сталина!» Нашей эре не так уж много лет! Она молодая! Пусть товарищ Ворошилов сообщит нам сейчас её возраст!

Тот помялся и, не сводя глаз с картины, сообщил:

— Семьдесят!

— Именно! — подхватил Берия, протянув палец в сторону портрета, согласно которому нашей эре было куда меньше. — До нынешнего дня, товарищ Ворошилов, другие товарищи и госпожа француженка, до этого дня люди отсчитывали новую эру со дня рождения нашего гостя. Который родился 1949 лет назад. Но эта цифра устарела! — и повернулся к Ёсику. — Вы согласны?

— Согласен, — кивнул Ёсик, — но я… то есть, Иисус… родился раньше. На шесть лет.

Берия огорчился, что Ёсик не понял его вопроса.

— Получается, он преставился не в тридцать три, а в тридцать девять! — вычислил Ворошилов.

— Он преставился позже, — ответил Ёсик. — В восемьдесят.

Теперь огорчился Ворошилов:

— Я спросил: на кресте ему ведь было, по вашему, тридцать девять?

— Не по-нашему, а по правде, — и Ёсик посмотрел на меня.

— Понял! — кивнул Ворошилов. — Но преставился в восемьдесят. Фигурально.

— Нет, товарищ Ворошилов, не фигурально. Натурально.

Ворошилов задумался. Но решить задачу молча не сумел:

— Восемьдесят минус тридцать девять даёт нам что? Сорок… один? — и сморщился от боли.

— Точно, сорок один! Всем так даёт, не только нам! — поддержал Булганин, радуясь, что Климента мучает фурункул.

— Получается, — продолжил Ворошилов, глядя на Ёсика, — что Иисус продержался на кресте сорок один год?! И потом преставился?!

Булганин задвигался на стуле, но сразу же потерял интерес.

— Ничего себе! — воскликнул зато Хрущёв.

Ёсик улыбнулся:

— На кресте я… то есть, Иисус, продержался шесть часов. Но умер, правильно, через тридцать четыре года.

Все взглянули на меня. Я не выказал удивления.

— Ар джеравт! — хмыкнул Берия. (Не верят, мол.)

Микоян, однако — хоть и неуверенно, — сообразил:

— Одно из двух: Иисус, получается, умер либо дважды, либо только один раз. Но не на кресте.

— «Не на кресте»? — возмутился Каганович. — В другом месте?

— В другом, — кивнул Ёсик. — Но надо — с начала…

— Да, с начала! — кивнул я, а Мишель шумно поднялась с места, прошагала ко мне и попросила папиросу. Я отыскал Валечку и взглядом же велел ей принести коробку из кабинета. Валечка направилась туда неохотно. И дело было не во француженке, а в Ёсике.

— Иди! — повторил я Валечке. — Мы тебя подождём: поговорим пока о другом…

Прежде, чем поговорить о «другом», я велел Лаврентию усесться на место и объявил, что тамадой буду сам. Потом хмыкнул и предложил тост за «великого Сталина». Потребовав, чтобы все пили вместе. Без речей. И обращений к моему портрету.

Потом объявил демократию: каждый пьёт за что хочет. Но до конца. И не за меня. Больше всего стаканов подняли за Мишель. На втором месте оказался Мао. За Ёсика выпили двое — Берия и Мишель. Сам майор ни за кого не пил. И пялил на меня глаза. Как если бы тоже в чём-то не верил им.

Почти все вокруг — кроме него — разомлели.

Мишель уже курила вторую папиросу из моего «Казбека». А Берия угощал её грузинским сыром и объяснял преимущества вегетарианской пищи. В том числе — для поддержания потенции.