Нодар Джин - История моего самоубийства

— Понял?

Он в ответ заскулил и пригнулся ниже.

— Норик Вартаныч! — окликнул его из-за стола полковник.

Не ответил он и ему.

— Отвечай же, Нолик! Понял или нет? — повторил я, и теперь уже он попытался кивнуть головой.

Я приослабил кулак, и с кивком у Нолика вышло яснее. Я отпустил больше. Яснее получилось и со звуком:

— Понял.

Никто кроме него, однако, ничего не понял. Не поняла даже Заря Востока, норовившая зайти сбоку, чтобы разглядеть — отчего же это вдруг московский гость начал вертеться вокруг своей обширной оси.

— Норик Вартаныч! — крикнул Федоров. — Тебе плохо?

— Иду, иду! — откликнулся Нолик истонченным голосом и посмотрел на меня умоляюще.

— Иди, иди! — и я отпустил его вместе с мошонкой.

Пошел и я. К выходу. Заря Востока провожала меня взглядом, в котором презрение ко мне соперничало с непонятым мною восторгом по отношению к Нолику. Еще больше запутал меня Чайковский:

Это мне было понятно, но, открывая дверь, я услышал иное:

…На часы взглянул уже за дверью. Половина одиннадцатого! Тротуар оказался пустынен: грабить было некого. Отчаяние подсказало план, утонченный, как пытка, но и смелый, как пьяная мечта: проникнуть в здание ООН напротив и приставить к стенке любого дипломата вплоть до генсека. Рассудок силился удержать меня от этого, но ему я уже не доверял, напомнив себе, что миром, представленным этим коробком на той стороне, правят именно отчаяние и неразумение.

Проникать в ООН не пришлось. Одна из запаркованных у ворот машин показалась мне не пустой. Подкрался сзади, увидел сразу две тени, обе на переднем сидении, — и вздохнул: если у одной не окажется десятки, она окажется у другой. Пока решал — с какой стороны заходить, заметил, что они тоже, как и я, вот-вот решат задачу: тонкая, справа, оказалась женской и, перегнувшись скобкою к другой, к мужской, мелко суетилась. Широкая же, мужская, откинувшись на спинку, изредка вздрагивала. Из приспущенного заднего окна протискивался на волю Лучиано Паваротти, но в паузах, когда объемистый тенор вбирал в себя воздух, в том же окне задыхался другой сладострастец; не пел, однако, — постанывал. Мешкать я себе не позволил: в предоргастическом состоянии жертва менее опасна. Расстегнул сорочку и зашел с левой двери. Стукнул локтем в стекло и распорядился опустить его. Оно заскрипело и поплыло вниз, но из брезгливости я отвернулся и объявил водителю, что жизнь гнусна, а потому штрафую его на десять долларов.

— А почему смотришь в сторону? — ответили из-за руля.

— А потому, что брезгую. Подглядывать тоже гнусно!

— Я подглядывал не за тобой! — ответил водитель.

— Чего ты там мелешь! — рассердился я. — Застегнулся?

— Какая разница? — ответил водитель. — Застегнулся, не застегнулся… Сам вот пузо выкатил, а тут дама все-таки!

— «Дама»?! — возмутился я. — Так ты ж этой даме…!

— Ну, иди и докладывай! На него мне тоже положить!

— «Тоже»?! — оскорбился я. — А ну, выходи!

— Послушай! — ответили теперь спокойней. — Чего пристал? Я ж не про тебя — «положить»! Я про Кливленда!

— Про кого? — опешил я.

— А то он не балуется с бабами, да?! Или ты?! Я ж наизусть тебя знаю! И ты — меня: я Бобби, помнишь? И говорю как есть: не за тобой наблюдал. Одно дело — телефон твой или почта, но наблюдать уже не наблюдаем. Я говорю честно; в начальники уже не мечу: стар… И бабы мне дороже, чем должности!

Голову мне можно было к нему не поворачивать. Теперь уже я знал кого собирался грабить, — агента ФБР. Того самого, сидевшего за круглым столом с непонятливой семинолкой. Что за проклятье! — подумал я. — Во всем мире люди грабят безо всякого недоразумения! Особенно тут! Кто ж это надо мной издевается?! Да никто, сам я себя и заложил: надо было идти прямо в ООН, а не приставать к ветеранам секретной службы в ответственные мгновения!

— Надо было идти в ООН, — произнес я и, оскорбленный невезением, обернул к нему печальное лицо.

— Ну вот еще! — проговорил он. — А теперь у тебя опять испортилось настроение. Как тогда, пять лет назад. Сперва буянишь, а потом сам же обижаешься. Ты и тогда рвался в ООН, а ООН тут ни при чем: они с частными жалобами не возятся; только если обижается государство на государство. А ты — хотя и на государство — обиделся от своего имени, а это нигде не считается… Короче, я сказал как есть: не за тобой следим… Могу даже сказать за кем, — и полез наружу.