Нодар Джин - История моего самоубийства

— Джавахарлал! — объявил я.

Он перевел информацию на другой конец провода. Потом снова повернулся ко мне и спросил фамилию.

— Неру! Джавахарлал Неру!

Мистер Бхутто велел ему описать меня подробней. Облегчая продавцу задачу, я стал медленно поворачиваться вокруг оси. В голове не было ни единой мысли. Не было уже и отчаяния — только усталость. Пакистанец опустил трубку и доложил, что мистер Бхутто передал привет, но меньше, чем за пятерку канистру не отдает.

Шагая по улице с тяжелой канистрой без цента на тоннель, я снова увидел велосипедиста в мерцающих ботинках и красных рейтузах. Оглянулся на меня еще раз. А может, подумалось мне, он вовсе и не педик. Может быть, смотреть ему больше не на кого или хочет сообщить, что канистра протекает. О Нателе, с которой еще предстояло оказаться наедине, я старался не думать: ощущал перед ней неясную вину, хотя сейчас уже жизнь тяготила и меня. Когда затекла рука, я остановился у края тротуара и облокотился на белый Мерседес. Отдышавшись, пригнулся к канистре, но прежде, чем приподнять ее с тротуара, обомлел: увидел покойника!

Прямо перед носом. Лежал — покрытый черным пледом и с торчащими наружу ботинками — на хромированной каталке, застрявшей между запаркованными машинами. Я огляделся. Все показалось мертвым: здания, выстроившиеся вдоль улицы, пустые автомобили вдоль тротуаров, деревья, афишные тумбы, телефонные будки, — ничто не двигалось. Что же он тут делает? — подумал я в ужасе о трупе и медленно зашел к нему в изголовье. Осторожно приподнял плед и вздрогнул еще раз, потому что в полумраке покойник обрел конкретность. Это был мужчина моих лет — в темно-синем пиджаке поверх белоснежной рубашки и с широкой красной бабочкой. Лицо — совершенно белое — выражало недовольство, одна из причин которого представилась мне очевидной: ремень, пристегивавший труп к каталке, был затянут на груди чересчур туго. Очевидной же представилась и другая причина: покойник лежал на каталке как-то сам по себе, без присмотра, одинокий и, несмотря на парадный вид, потерянный. Вот именно! — догадался я, он ведь, наверное, и есть потерянный! Закатился сюда и застрял между машинами. Но откуда? Я опустил плед ему на грудь и снова осмотрелся, теперь уже внимательней. Вокруг было безмятежно, — обычно. За перекрестком, в свете открытой парадной двери под козырьком, я различил двух живых людей. У одного из них светились фосфором ботинки. Присмотревшись, я различил в полумраке прислоненный к дереву велосипед и поспешил к перекрестку. Оба обернулись ко мне, и один оказался, как я и ждал, знакомым — в белых ботинках и красных рейтузах. Я остановился поодаль и уставился на второго, хоть и не знакомого, но зато облаченного в солидный фрак с атласными лацканами.

— Кого-нибудь ждете? — начал я.

— Ищем, — ответили рейтузы.

Я обрадовался:

— В синем пиджаке, да? В черных ботинках?

— Может быть! — обрадовался и фрак.

— Как это — «может быть»?! Ищете и не знаете?

— Не валяй дурака! — сказали рейтузы. — Где он?

Заподозрив ужасное, я отступил на шаг и пожалел, что, не имея оружия, оставил на тротуаре канистру с горючим.

— Надо объяснить человеку! — рассудил фрак и шагнул вперед. — Мы, знаете ли, не знаем как он одет, но знаем о нем все другое.

— Что именно? — потребовал я.

— Все! Знаем даже, что вчера он был в Филадельфии.

Мне стало хуже:

— В Филадельфии? А кто он есть? То есть — был…

— Киссельборг! — сказали рейтузы. — Балетный критик.

— Балетный?! А почему не знаете как выглядит, если ищете?

— Я как раз знаю! Я танцор. Это он не знает.

— А почему молчишь как выглядит? — спросил я.

— Слушай! — вспылили рейтузы. — Ты издеваешься! Ты же спрашивал как одет, а не как выглядит! Высокий, и белое лицо.

— Подожди, подожди, — вмешался фрак. — У них у всех белые лица когда не негры. Я имею в виду не критиков, а людей.

— Но у него слишком белое, понимаешь?

— Это плохой вкус! — возразил фрак. — Я не употребляю белил. Я люблю, чтобы люди выглядели натурально, как мертвые!

— Ты не понимаешь меня! — вздохнул танцор. — У него как раз в жизни было очень белое лицо. Чересчур!

— Тем более! — парировал фрак. — Таких вообще — надо не белилами, а румянами, чтобы было видно, что когда-то был живой, — и повернулся ко мне. — Но его привезли из Филадельфии, а Филадельфия — давно не Нью-Йорк!

Сперва мне почудилось, будто я начал понимать, но потом решил, что безопаснее убежать.

— Так где же Киссельборг? — спросил танцор.