Лайза Джуэлл - Тридцатник, и только

— Спасибо, Д'лайла, спасибо…

Она не знала, как выпутаться из этой ситуации. Ее мутило от горячего дыхания Майкла, его жирные волосы неприятно пахли, но он все сильнее сжимал руки. Дилайла попробовала выскользнуть из смердящего объятья, но чем настойчивее она пыталась выбраться, тем крепче он ее сжимал.

— Прекрасная Д'лайла, — бубнил он, — такая красивая… такая хорошая девочка…

От его соплей и слез на животе Дилайлы расплывалось мокрое пятно. Она чувствовала себя загнанной в угол, сердце ее колотилось. И вдруг она оказалась на спине. Майкл, ухватив за запястья, пригвоздил ее к дивану.

— Но ты уже не девочка, — хрипло шептал он, — нет, не девочка, ты уже женщина, правда? Тебе восемнадцать лет, и ты женщина, и можешь делать все, что хочешь, и я могу делать, что хочу, мы с тобой взрослые люди, как же иначе…

Из его рта несло сырым мясом, а язык, которым он разжал ее сомкнутые зубы, на вкус был, как старая блевотина.

Пока это происходило, в голове Дилайлы крутилась песенка. Она слышала ее по радио у Дига сегодня утром. Песенка звучала и звучала в ее голове в такт натужным толчкам Майкла. Слушая эту мелодию, Дилайла не сводила глаз со своих ног, ее взгляд застыл на пятнышке серебристого лака на пальце — последнее, что она сделала до того, как это случилось; последнее, что она сделала, когда была счастлива. Ибо, хотя это еще не закончилось, Дилайла твердо знала: счастливой она уже никогда не будет.

Потом он лежал на ней, тяжело дыша и заливая ее своим потом. Дилайле не хватило воздуха под навалившейся на нее тушей. А потом в прихожей послышались вопли братьев и прокуренный голос матери, велевший им заткнуться. Слава богу, подумала Дилайла, слава богу, мама пришла, она мне поможет.

— Мама, — задыхаясь, крикнула она, пытаясь сбросить тело Майкла, — мама, сюда!

Ей следовало быть умнее. Столько лет к ней не проявляли ни малейшего интереса, а она купилась на одну-единственную дешевенькую открытку, поверила, что мать и вправду ее любит.

— Ах ты дрянь! Мерзавка! — Дилайлу за локоть стащили с дивана и швырнули на пол. — Шлюха! — Туфля матери вонзилась ей в живот. — Поганая шлюха! Не можешь найти себе мужика? А что же тот, бровь на палочке? Тебе его мало, да? Мало, да?

И она ударила Дилайлу по лицу прямо там, в гостиной, на глазах у всех; ее муж до сих пор не заправил в штаны свое поганое хозяйство, по ногам ее дочери текла слизь ее мужа, а ее маленькие дети испуганно цеплялись за ноги матери.

Она даже не позволила Дилайле вымыться и как следует собраться.

— Убирайся из моего дома, я больше видеть тебя не желаю! Нет у меня больше нет дочери! — Она захлопнула дверь и снова приоткрыла, чтобы выбросить куртку Дилайлы.

Куртка упала на тротуар.

Дилайла подобрала ее, отряхнула и двинулась прочь. Оглянулась напоследок на дом, где она не знала радости и куда — это ей было отчетливо ясно — она уже никогда не вернется.

Диг сглотнул:

— Почему ты не пришла ко мне, Дилайла? В тот день. Почему не пришла?

Дилайла смотрела в потолок, но вдруг уронила голову, не в силах более сдерживать слезы. Вытерла лицо салфеткой и впервые, с тех пор, как начала свой рассказ, взглянула на Дига. Она казалась такой хрупкой, такой молодой и потерянной, что Дигу захотелось обнять ее, защитить, утешить, как маленькую девочку.

— Я никого не хотела видеть, Диг. Меня раздавили. Майкл раздавил меня в тот день. Ты должен понять. Ты был хорошим, чистым, добрым. Ты был сама любовь, а я в тот день на очень, очень долгое время превратилась в засохшую кучку собачьего дерьма. Я и представить не могла, как окажусь рядом с тобой, рядом с твоей чудесной мамой, как войду в ваш уютный дом, в вашу чистую жизнь. Когда ты меня нашел на бирже, мне хотелось исчезнуть. Я стояла с тобой под дождем, ты с тревогой расспрашивал, куда я пропала, и столько любви было в твоих глазах… А я лишь хотела, чтобы дождь превратился в кислоту и растворил меня прямо на месте и смыл в канализацию.

— Я попыталась — ради тебя — возобновить отношения. Но каждый раз, когда я прикасалась к чему-либо в твоем доме, каждый раз, когда я ложилась с тобой в постель, мне казалось, что я загрязняю вещи, пачкаю простыни. Каждый раз, когда ты прикасался ко мне, я хотела предостеречь тебя, как ребенка, который сует пальцы в розетку: не трогай, это опасно! Твоя мама приносила мне чай каждое утро, а я мыла чашку в ванной, прежде чем вернуть ее. Я дошла до точки, хуже мне никогда не было, и когда у меня случилась задержка, я окончательно сломалась. Собралась и ушла к Марине.