СЁХЭЙ ООКА - ОГНИ НА РАВНИНЕ

В какой-то миг тысячи снарядов плотной завесой застлали все вокруг. Потом огневой вал покатился к центральной гряде.

Примерно через час артиллерийский шквал затих. Над холмами тут же появился самолет и обстрелял лесные заросли на гребнях. Вскоре он скрылся из виду, и только жужжание моторов эхом разносилось по окрестностям. Через некоторое время самолет с пронзительным воем вновь закружил над соседним холмом. Стальная птица гудела высоко в небе, сверкая пулеметами. Обстреляв каждый куст, каждую травинку, пилот улетел.

Воцарилась тишина. Я вскарабкался на вершину холма, чтобы осмотреть бескрайнюю топь и Большую развилку.

Американские автомобили опять сновали по ормокскому тракту. Еще не видя грузовиков, я заранее узнавал об их приближении: у леса за болотом начиналась беспорядочная стрельба, солдаты, находившиеся в кузове, палили во все стороны как ненормальные. Проезжая у подножия моего холма, они осыпали градом пуль вершину, поросшую густым кустарником и деревьями.

У обочины остановился грузовик с красными крестами на бортах, из него вышли санитары. Они долго бродили вдоль лесной опушки, усеянной трупами японских солдат, и равнодушно разглядывали мертвецов. После этого два санитара вернулись к грузовику, открыли задние дверцы и вытащили груду носилок. У кромки леса деловито, со сноровкой, разложили носилки на земле в ряд. По команде началась погрузка трупов. Потом их относили к грузовику и складывали в кузове штабелями. У дороги осталось одно тело. Я видел, как американец подошел к мертвецу, засунул ему в рот какой-то белый предмет и… щелкнул зажигалкой. Задымилась сигарета! На носилках был живой человек!

Вскоре все носилки оказались в кузове, американцы заняли свои места, и грузовик уехал.

Затаив дыхание, я продолжал смотреть на дорогу. Японский солдат был жив! Его ранили, но он не умер. Американцы отвезут его в военный госпиталь, он поправится, и его отпустят в Японию. Он будет на костылях ковылять по родной земле, проживет долгую жизнь и когда-нибудь умрет естественной смертью…

Прошлой ночью я без единой царапины выбрался из-под артобстрела, но, возможно, в этом не было ничего замечательного.

Весь день я глаз не спускал с дороги, надеясь увидеть еще один грузовик Красного Креста. Движение на тракте было оживленным, солдаты по-прежнему сотрясали воздух предупредительными выстрелами. Но я ждал напрасно: санитары так и не появились.

Поначалу я даже не знал, намерен ли сдаваться в плен – просто сидел на одном месте и ждал грузовик с красным крестом на борту. Теперь я не сомневался, что американцы разыскивали и подбирали раненых солдат. Но ко мне это не имело никакого отношения: сам-то я был цел и невредим. Надежды на Паломпон, на спасение, развеялись как сон. Ужасный сержант исчез. И я стал всерьез подумывать об участи пленника.

День прошел в напрасных ожиданиях, ночь я провел в мучительных раздумьях. Постепенно мое смятение переросло в твердую решимость. Передо мной встала проблема: как донести до врагов суть своих намерений. В конце концов я остановился на классическом способе сдаться в плен – помахать белым флагом. К сожалению, у меня не имелось при себе ничего белого, кроме кальсон, но и они не сияли белизной. Оставалось только уповать на то, что издалека мое рваньё будет выглядеть как настоящий капитулянтский флаг.

Существовала еще одна серьезная проблема. Между мной и дорогой лежала стометровая полоса трясины. Пока я буду пробираться по болоту, размахивая грязной тряпкой, меня успеют тысячу раз подстрелить.

Топкие участки вдоль дороги казались с южной стороны более широкими, чем в других местах, поэтому на рассвете следующего дня я отправился по холмам на север. Шел несколько часов, но болото по-прежнему тянулось темной широкой полосой. Начался дождь, и топи могли превратиться в непреодолимое препятствие.

Я боялся случайно наткнуться на какого-нибудь японского солдата, который помешал бы мне осуществить задуманное. Я находился в таком диком состоянии, что вполне мог убить любого, кто встал бы на моем пути к спасению. К счастью, никто мне не встретился.

Я без устали шагал на север, в районе Большой развилки миновал пустынный поселок и наконец нашел то, что искал. Болото в этом месте не выглядело угрожающе глубоким, а в двадцати метрах от дороги, среди топи, даже шелестела небольшая рощица.

Дождь не прекращался, постепенно стало темнеть. Все вокруг теперь казалось обманчиво близким – и болото, и белая дорога, и холм, поросший деревьями. Зрелище завораживало, передо мной словно открылась театральная сцена с декорациями. Исчезли тропические горы и долины, исчезли поля сражений, и я перенесся в неведомое пространство, где мне предстояло совершить поступок, исход которого был неясен.