Мартин Сэй - Зеркальный вор

Рядом с ее кроватью стоит стул; Гривано подходит, опускается на него и ставит одну из свечей на полочку, прикрепленную к кроватному столбику. Перрина сдвигается к изголовью, садится и берет его за руку.

— Как ваше здоровье? — спрашивает она.

Голос у нее хрипловатый после сна. На подушке осталась вмятина — отпечаток ее щеки.

— Я выжил, синьорина, — говорит Гривано.

Она улыбается.

— Я в огромном долгу перед вами, — говорит он. — Вы должны это знать. Я по глупости поставил себя в опасное положение, и вы были ранены, когда меня выручали. Осознание этого лежит на мне тяжким грузом.

— Я не так уж сильно пострадала, дотторе. Тристан вам, наверное, уже сообщил.

— Да, — говорит Гривано. — Могу я взглянуть?

Ее большие глаза становятся еще больше в полумраке. Она не отвечает и не двигается. Ветер гремит ставнями. Огонек свечи колеблется и мерцает.

Гривано берется за край одеяла.

— Удар пришелся по этому боку, не так ли?

Она кивает.

Гривано приподнимает край одеяла ровно настолько, чтобы увидеть бледную полосу тела под ним. На припухлости немногим ниже частично открывшейся груди темнеет фиолетовый полумесяц. Попади палица еще ниже и не вскользь, Перрина была бы мертва. А так эта рана перестанет ее беспокоить уже к следующему воскресенью. В кои-то веки Фортуна расщедрилась на улыбку.

Он поднимает одеяло чуть выше, подвигает свечу к самому краю полки и щурится, разглядывая рану. Перрина быстрым нетерпеливым движением выдергивает край материи из его все еще слабых пальцев и откидывает одеяло в сторону, обнажая свое тело вплоть до коленей.

Гривано замирает. Его слух обостряется до почти болезненных пределов: сочетание шума ветра, плеска воды, отдаленных голосов, легких скрипов и потрескиваний в конструкциях здания приводит его на грань обморока.

— Сделайте глубокий вдох, — говорит он, обращаясь в равной мере к девушке и к самому себе. — Дышите так глубоко, как только можете.

Она дышит, морщась при расширении грудной клетки, однако не кашляет и не вскрикивает от боли: значит, ребра не сломаны. У нее широкие, чуть покатые плечи — почти такие же, как были у Дольфино. Или нет? После стольких лет старательного забывания ему трудно быть уверенным. В комнате довольно прохладно, и овальные ареолы ее сосков сморщиваются, а сами соски твердеют. Руки начинают покрываться гусиной кожей. Гривано перегибается через ее колени и, дотянувшись до одеяла, накрывает девушку.

— При заботливом уходе дотторе де Ниша вы быстро поправитесь, — говорит он. — В этом я совершенно уверен.

Перрина опускает глаза и расправляет одеяло на своих бедрах.

— Мы уезжаем из города, — говорит она. — Отправляемся в Амстердам. Должны отплыть следующей ночью. Тристан вам сказал?

— Да, мы с ним об этом говорили.

Она снова берет его за руку. Кого-то из них бьет дрожь; Гривано не может понять, кого именно. Быть может, обоих.

— Вы ведь поедете с нами, да? — спрашивает она.

Гривано смотрит в сторону закрытых ставнями окон.

— Конечно, — говорит он.

— Вам нельзя здесь оставаться. У этих негодяев множество глаз повсюду в городе и на берегах лагуны.

Он отпускает руку Перрины и трогает темный ежик ее волос.

— Я приеду в Амстердам попозже, — говорит он. — Обязательно приеду.

Теперь она уже тихо плачет. Однако голос ее звучит ровно.

— У меня к вам накопилось так много вопросов. Очень-очень много. О Габриеле. О моем погибшем брате.

— И я вам расскажу, — шепчет Гривано. — Я многое вам расскажу.

Он еще раз проводит рукой по волосам Перрины, а потом опускает свою тяжелую ладонь на ее плечо и закрывает глаза. На сей раз — в последний раз — позволяя себе вспомнить все. Как он подхватил горящий фитиль с окровавленной палубы, куда его бросил капитан Буа. Как он нырнул в трюм, когда турки уже прорвались сквозь линию пикинеров. Как, нарушая приказ капитана, повернул не к пороховому погребу, а к подвесным койкам, своей и Жаворонка… Слезы капают с его носа на складки одеяла. Через миг он ощущает на своей шее руку Перрины.

Долгое время они сидят неподвижно, пребывая между сном и явью.

— Какое у вас было прозвище? — спрашивает Перрина. — Как вас тогда называли знакомые?

Гривано не отвечает. Он поднимает голову и выпрямляется на стуле, все еще с закрытыми глазами. Воздух холодит его влажные щеки.

— Я мало что помню из рассказов мамы и старшей сестры, — говорит Перрина. — Позднее я записала все, что смогла вспомнить. Но воспоминания ведь не просто исчезают, верно? Они изменяются. Они становятся чем-то другим. И у нас нет иных ориентиров, кроме этих изменчивых картин в нашем сознании. Вот почему со временем бывает все труднее выявить истину.