Шэрон Гаскин - Забытое время

— И все время плачет. Говорит, что скучает по своему ребенку.

— По ребенку?

Девочка смотрела, как мать говорит. Точно кролик в поле — навострила уши, слушает.

— По ее сыну. Плачет и плачет. Хочу, говорит, к маленькому.

Сердце у Андерсона забилось быстрее. Разум, впрочем, остался невозмутим.

— Давно она так говорит?

— Наверное, с год. Мы ей велим забыть. Мой муж ей объясняет: будешь думать о другой жизни — накликаешь беду. А она все равно. — Мать грустно улыбнулась, отложила нож и встала, будто руки умыла.

Мужчины тоже поднялись.

— Еще буквально пару вопросов…

Но женщина, по-прежнему улыбаясь, трясла головой и пятилась к двери.

Они посмотрели, как в соседней комнате ее смутная фигура что-то мешает в котле над низким угольным очагом.

Дитя сидело за столом, гладя куклу по дурацким волосам и немузыкально напевая. Андерсон наклонился к девочке через стол.

— Гаи. Твоя мама сказала, ты раньше жила в Пхичите. Расскажешь, как ты там жила?

Энгзли перевел. Андерсон затаил дыхание. Оба подождали. Не обращая на них внимания, девочка играла с куклой; черные пуговичные глаза будто насмехались над гостями.

Андерсон подошел, присел на корточки. У Гаи были материны высокие скулы под кругами белой пудры и материны тревожные глаза. Андерсон потихоньку сполз на пол и скрестил длинные ноги. Долго-долго, минут пятнадцать, он просто сидел рядом. Гаи показала ему куклу, и он улыбнулся. Они молча поиграли. Она покормила куклу и дала Андерсону, чтобы он тоже покормил.

— Славный ребенок, — наконец произнес Андерсон.

Она нежно щелкнула куклу по нарисованному носу.

— Очень красивый ребенок. — Андерсон говорил мягко, восхищенно. Послушал, как тайская речь Энгзли взлетает и ныряет, точно бумажные самолетики, что неверно взбираются в вышину, а затем падают, не попадая в цель. Может, Энгзли и говорит-то неправильно?

Гаи хихикнула:

— Это мальчик.

— Как его зовут?

— Нынг.

— Красивое имя. — Андерсон помолчал. — Чем ты его кормишь?

— Молоком.

— А рис он не любит?

Девочка покачала головой. Андерсон сидел совсем близко. Чуял папайю и мел — наверное, краска на лице.

— Почему?

Гаи скривилась:

— Рис плохой.

— Невкусный?

— Нет-нет-нет, плохой.

Андерсон еще подождал.

— Что-то случилось, когда ты ела рис?

— Плохое.

— А. — Он слышал все-все звуки: голос Энгзли, шуршание ящериц, бешено носящихся по потолку, торопливый стук собственного сердца. — Что случилось?

— Не сейчас.

— Я понял. В другой раз случилось.

— Когда я была большая.

Андерсон посмотрел, как солнце из решетчатого окна ползет по половицам, как на детских щеках сияют белые круги.

— Я понял. Когда ты была большая. Ты жила в другом доме?

Гаи кивнула:

— В Пхичите.

— Я понял. — Он заставил себя дышать ровнее. — Что там случилось?

— Плохое.

— Случилось плохое с рисом?

Она потянулась к миске, взяла кусок папайи и сунула в рот.

— Что случилось, Гаи?

Она улыбнулась им, и папайя закрывала ей зубы — вышла широченная оранжевая улыбка, точно у клоуна. Гаи покачала головой.

Они ждали очень долго, но больше она ничего не сказала. Водяной буйвол за окном куда-то ушел; солнце запалило пожар на полях. Из-под дома над чужаками посмеивались куры.

— На этом, я так понимаю, все, — в конце концов произнес Энгзли.

— Погоди.

Девочка опять потянулась к миске — на сей раз к ножу. Взяла его изуродованной рукой. Они, двое взрослых мужчин, так загляделись, что даже не двинулись — не отняли нож у ребенка. Посмотрели, как она взяла куклу, обернула рукоять условными кукольными пальцами, одним точным движением прицелилась ножом в себя и едва не ткнула в живот — кончик ножа коснулся винного родимого пятна.

Лишь тогда Андерсон вынул нож из ее изувеченных пальцев. Гаи не воспротивилась.

И сказала что-то еще. Прожигала их взглядом, задрав напудренное лицо. Ребенок-призрак, подумал Андерсон. Греза. А затем подумал другое: нет, она реальна. Это — реальность.

Снова повисла пауза.

— Ну? Что? Что она сказала?

Энгзли слегка нахмурился:

— По-моему, она сказала «почтальон».

Уже под вечер Андерсон и Энгзли двинулись назад. Фургон, на котором они доехали до Пхичита и обратно, высадил их на речном берегу, и теперь они в молчании плыли в Бангкок. Андерсон стоял на носу. Рядом сидел Энгзли, курил.

Лодка скользила мимо хижин с пристанями, мимо санпрапумов над водой — миниатюрных храмов, где находили приют и успокоение призраки; мимо купальщиц, мимо детей, что бултыхались в илистой воде.