Шэрон Гаскин - Забытое время

Проснулся пару часов спустя — солнце палит, воздух в легких горяч и тягуч. Вспомнил, что приснился ему младенец. Во сне Оуэн был целый — на Андерсона задумчиво взирало прекрасное дитя, голубоглазое, как Шейла. Потом ребенок сел, потянулся к отцу, как уже подросший мальчик, которым мог бы однажды стать.

Направлялись они в деревянный домишко на сваях среди густой листвы. Как Энгзли отличал этот дом от прочих таких же, выстроившихся вдоль дороги у пирса, — загадка, над которой Андерсон даже раздумывать не стал. В тени под домом старуха подметала земляной пол; под ногами у нее толклись бормочущие куры. Энгзли изобразил вай — сложил ладони, склонил голову, предъявив голую розовую плешь на макушке. Поговорил со старухой.

— Отец в полях, — затем сказал он Андерсону. — С нами беседовать не будет.

— У тебя тайский как? Приличный? — спросил Андерсон. Надо было переводчика нанять.

— Сойдет.

Что ж, деваться некуда.

Они взобрались по лестнице. Простое жилище, тщательно подметенная комната, за решетчатыми деревянными окнами — убранные поля и синее небо. Какая-то женщина расставляла на столе еду в помятых жестяных мисках. Как и старуха, одета в разноцветную узорчатую ткань, узлом завязанную над грудью. Красавица, отметил Андерсон, — по крайней мере, в недавнем прошлом была красавицей; тревоги поймали ее красоту в силки. Женщина улыбнулась, и от темных глаз побежали беспокойные морщинки; кармазинные губы раздвинулись, обнажив ярко-красные зубы.

— Бетель, — шепотом пояснил Энгзли. — Они тут его жуют. Стимулятор какой-то. — Он почтительно склонил голову, сложил руки: — Саватди-кап [26] Здравствуйте (искаж. тайск.) . .

— Саватди . — Взгляд ее метался между гостями.

Андерсон поискал глазами ребенка и обнаружил в углу — девочка наблюдала, как в пыли на потолке резвятся желтые ящерицы. К ужасу Андерсона, девочка была совершенно голая. Хрупкая, почти изможденная, лицо и впалый живот разрисованы какой-то белой пудрой — видимо, от солнца: два круглых пятна на щеках, полоса вдоль носа.

Женщина устроила им деревенский пир: белый рис и рыбное карри, хотя всего-то десять утра, и жестяные кружки с водой — Андерсон глотнул, не сомневаясь, что от этой воды заболеет в два счета. Но обижать женщину нельзя, и потому он набивал урчащий живот, и во рту у него был привкус железа. По золотистой щетине поля человек гнал водяного буйвола. Сквозь оконные решетки в дом рвалось солнце.

Энгзли подошел к ребенку:

— Я тебе кой-чего принес.

Из сумки он вынул куклу, и девочка приняла ее, не улыбнувшись. Подержала на вытянутых руках и прижала к груди.

Энгзли глянул на Андерсона, многозначительно воздев брови, — мол, видишь? Она рада.

Все расселись за деревянным столом, откуда уже убрали остатки завтрака. Двое белых мужчин, нервная женщина и притихшая голая девочка лет разве что трех в обнимку с нелепой рыжеволосой куклой. Слева от пупка у девочки было родимое пятно — будто красным вином плеснули. Тиская куклу, она смотрела, как мать ловко раздирает папайю на длинные ровные полоски.

Побеседовали с матерью. Энгзли говорил по-тайски, затем для Андерсона переводил на английский.

— Расскажите нам о Гаи.

Женщина кивнула. Руки ее не замирали ни на миг. Полосовали папайю ножом. Всякий раз, когда ломтик падал в жестяную миску, девочка вздрагивала.

Говорила мать очень тихо — удивительно, как Энгзли умудрялся расслышать.

— Гаи всегда была странная. — Голос у Энгзли — точно у робота. — Не хочет есть рис. Мы иногда заставляем, а она плачет и плюется. — Женщина скривилась. — Это беда. — Сначала ее пронзительное сопрано, затем ровный баритон Энгзли. Сначала эмоция, затем смысл. — Я боюсь, она умрет с голоду.

Будто спохватившись, она протянула дочери кусок папайи. Девочка, левой рукой сжимая куклу, потянулась правой, сплющила папайю, словно клешней, и Андерсон разглядел, что на правой руке у нее изуродованы три пальца. Как небрежный торопливый набросок — не прорисованы ни ногти, ни костяшки. Девочка заметила, как он смотрит, и сжала кулачок. Андерсон отвел взгляд, устыдившись. Неприлично же пялиться.

Мать перестала чистить папайю и извергла слова потоком. Энгзли еле за ней поспевал:

— Моя дочь говорит, в прошлый раз она жила в большом доме в Пхичите. Крыша жестяная. Говорит, наш дом плохой. Слишком тесный. Это правда. Мы бедные.

Женщина поморщилась, рукой обвела комнату. Девочка глядела на гостей, жуя папайю и тиская обмякшее кукольное тело.