Герберт Розендорфер - Великие перемены

Вот такая дьявольская огненная гора, появившаяся из железного яйца скромных размеров, обрушилась на два города восточных островных карликов (что не полностью остановило заблудшую человеческую изобретательскую силу). Число людей, погибших при этом, не сосчитаешь. Многие из них испарились — но и этого было недостаточно. Исходя лишь из того факта, что это можно, большеносые дьяволы создали такие отбрасываемые огненные горы, в сравнении с которыми те, что обрушились на упомянутые восточные острова, следует рассматривать как камень из смешной детской рогатки. Повсюду хранятся тысячи подобных огненных гор, но где — не знает никто. Для большеносых это незаслуженное счастье, что еще ничто не взорвалось. Означает ли это, что отдаленное человечество, в особенности это касается большеносых, полностью лишилось разума?

Видит ли кто-либо из тех, кто изобретает огненные юры, чуть дальше своего носа?

Нет. Никто не видит. И это объясняется одним из самых значительных недугов большеносой учености, который мне пришлось наблюдать.

Представь себе врача, который лечит только нос. Когда тебе плохо, он говорит, осмотрев тебя: «Высокочтимый Цзи-гу, ваш достойный восхищения, затмевающий красотой все звезды неба и ароматы весны нос в полном порядке. До свидания»

А следующий врач занимается только пальцами на ноге. Следующий — пупком. И когда ты находишь, наконец, такого, который компетентен в твоих страданиях — скажем так: в твоем желудке, он дает тебе лекарство, от которого чуть не лопаются твои глаза. И если ты после этого начнешь жаловаться, желудочный врач скажет: «Сожалею. Меня это не интересует. Я должен был вылечить желудок. Я это сделал».

Точно так обстоит дело и с большеносой наукой. Как будто подорванные тем самым черным порошком, разлетаются во все стороны ее обломки. Я тут услышал шутку: что касается мира большеносых в области знания (или мудрости), то его сейчас можно разделить на две части. Одна часть не знает ничего обо всем, вторая знает все ни о чем. Последних называют знатоками.

И это прямо привело к тому, что безрассудные ученые изобрели огненные горы… а остальное их не интересует. Само собой разумеется, что уже сделанное открытие невозможно обратить назад, как нельзя поймать обратно вылетевшее изо рта слово.

А теперь о самом ужасном для тебя и для меня: наши отдаленные потомки, теперешние обитатели Срединного царства, не лучше. Явно зараженные взрывающим духом большеносых, они тоже изобретают подобные огненные горы, и недавно в одном из тех продающихся на улице сложенных плакатов (здесь их называют Га-сет) было сообщение, что властители в Срединном царстве если и не сбросили такую гору на головы другим, то для пробы ее взорвали — наверное, для того, чтобы послушать, как грохочет гром, и увидеть, как сверкает молния.

Предполагал ли ты подобное тупоумие у наших потомков?

Там случилось еще кое-что, для чего слово «возмутительно» ничуть не является соразмерным выражением, нечто, о чем я не осмеливаюсь тут написать. Я расскажу тебе об «этом», если когда-нибудь вернусь обратно.

Если раньше иногда у меня и возникали мысли каким-нибудь способом попасть в сегодняшнее Срединное царство, то теперь, когда я прочитал об «этом» в Га-сет, я буду «этого» остерегаться.

Опять вернуться в Либицзин было сложно, но я опасаюсь, что сбежать отсюда, а именно от Я-на, будет еще сложнее. Ни за что на свете она не должна узнать, что я здесь пишу. Прочитать она, конечно, не сможет, потому что у нее нет никакого представления о наших буквах, но она постоянно пребывает в чрезмерных хлопотах обо мне и не переставая спрашивает: «Что ты пишешь? Как это звучит? Прочитай это на моем языке!» и так далее. Она хороший человек, но ее доброта начинает на меня давить. Она ос-си, зовут ее, как сказано, Я-на. Всех дам в Красной провинции ос-си зовут Я-на. У нее двое, по ее мнению очаровательных детей, которые уже почти оборвали нити моей жизни.

Цирк Ша Би-до давал в одном из маленьких городов на упомянутом севере Красной провинции свое последнее представление — причем мы не подозревали о своей грядущей судьбе. Никто, кажется, кроме меня, не заметил, что однажды утром пришли два господина и разбудили Бобровые усы. Одетый в розовую ночную рубашку он, еще не совсем проснувшись, открыл им свою жилую повозку, и когда они вскоре ушли, Бобровые усы долго еще смотрел им вслед из двери — он был все еще в розовой ночной рубашке, но его лицо стало цвета очень светлого песка. И его босые ноги, выглядывающие из-под ночной рубашки, казались еще более бледными, чем обычно — эту странность я сохраню в своей памяти.