Энни Пру - Корабельные новости

— Как наш дом на мысе, — сказал Куойл. — Он хорошо сохранился, даже простояв сорок лет без присмотра.

— На самом деле этот дом много чего помнит, — сказал Билли.

Остров Пристальный поднимался перед ними, как настоящая скала. Перед внушительным массивом острова воду взрезали камни. Вокруг них кружила пена.

— Это Дом-Камень. Мы все произошли от него. — Он направил ялик к южному склону острова.

Билли трудился, проводя ялик между невидимыми мелями и подводными камнями. Суденышко нацелилось на стену из красного камня. Волны бились о борта лодки. У Куойла пересохло во рту. Они плыли практически по пене. Даже в нескольких метрах от отвесной скалы он по-прежнему не видел места, где можно было бы высадиться на берег. Билли направил ялик к неясной тени. Рокот мотора отражался от скал и возвращался к ним мощными порывами, потом снова уходил к камням, проносясь над ониксовой водой.

Они зашли в узкую расщелину. Куойл мог протянуть руку и коснуться камня. Стена скалы постепенно отходила в сторону, расщелина становилась шире и уходила налево. Постепенно они вышли в маленькую бухту, окруженную сушей. На земле виднелось пять или шесть домов, белое здание, церковь с кривой колокольней и обветшалыми стенами. Куойл даже не представлял себе, что существуют такие укромные и заброшенные уголки. Безжизненность и труднодоступность этого места наводила на мысль о могиле.

— Странное место, — сказал Куойл.

— Это остров Пристальный. Раньше жители Якорной Лапы говорили, что здешние островитяне были знамениты двумя качествами: они лучше всех чуяли рыбу и знали о вулканах больше всех ньюфаундлендцев вместе взятых.

Билли вывел ялик на берег, заглушил мотор и вытащил его на песок. Густую тишину нарушал только звук капающей с лопастей мотора воды да скрипучие крики чаек. Билли откашлялся, сплюнул и показал на изгиб суши, на котором стояли дома.

— Вон там мы раньше жили.

Когда-то дом был выкрашен в красный цвет, но ветер, время и соленые брызги сделали его грязно-розовым. Билли подхватил пакет и зашагал по песку, оставляя на нем каблуками полукруглые отметины. Он привязал лодку к трубе, торчавшей из камня. Куойл поплелся за ним. Они слышали только шелест своих шагов и шепот волн.

— Когда мой отец был мальчишкой, здесь жили пять семей: Притти, Пулы, Сопсы, Пили и Каслеты. Дети из этих семей все переженились друг на друге, так что мы тут были как родственники. Да, скажу я тебе, вот это были добрые, хорошие люди. Только они все ушли, и о них уже мало кто помнит. Теперь каждый за себя.

Он попытался поднять поросшую травой часть изгороди, но она развалилась прямо у него в руках. Ему удалось расчистить только ее кусок, который он аккуратно укрепил камнями. Они вместе подошли к возвышению, откуда было прекрасно видно море. Именно благодаря ему остров получил свое название. Это была высокая часть утеса, поросшая елью с одной стороны, обложенная низкой стеной из камня — с другой. Куойл увидел всю чашу залива, и часть огромного пространства открытого моря, и далекие суда, идущие в Европу или Монреаль. Под ним двигалась и дышала жидкая бирюза. На севере поблескивали искорками света два айсберга. А в другой стороне был виден дым из труб Якорной Лапы. Далеко на востоке угадывалась еле различимая полоса.

— Отсюда они видели каждый корабль. А летом сюда гоняли коров. Ни у одной коровы Ньюфаундленда не было возможности любоваться таким видом.

Дорога к кладбищу заросла вереском и мхом. Грубоватые ограды из частокола окружали кресты и деревянные таблички. Многие уже лежали на земле, и буквы на них уже не угадывались в холодном солнечном свете. В уголке, поросшем травой. Билли Притти встал на колени. Верхняя часть деревянной таблички, к которой он наклонился, была украшена тремя резными дугами, чтобы сделать ее похожей на камень. Написанные краской буквы по-прежнему можно было сложить в слова:

У. Притти

Родился в 1897, умер в 1934

Его дух не сломили ни шторм, ни прибой,

Даруй же Господь ему вечный покой.

— Это мой бедный отец, — сказал Били Притти. — Мне было пятнадцать, когда он умер.

Он отошел в сторону и стал выпалывать траву из рамки в форме гроба, которая была увенчана этой табличкой. Бордюр был украшен все еще четким рисунком с черными и белыми ромбами.

— Это я красил, когда был здесь последний раз, — сказал Билли и достал из пакета банки с краской и две кисточки. — Сейчас я выкрашу ее снова.

Куойл задумался о своем отце и о том, что тетушка сделала с его прахом. Никакой церемонии проводов не было, значит, прах еще должен быть у нее. Может быть, им тоже надо поставить табличку? Он почувствовал легкую печаль об утрате.