Алексей Фролов - Мама джан

У Ашота затоварились чебуреками и пивом. Вова-баянист работал на их месте. С вечера, невооруженным глазом видно, Вова крепко перепил, нужно было срочно опохмелиться, а это значит, давай, «Таганка», выручай. Они к нему подсели, с чебуреками и пивом.

– … Таганка, я твой навеки арестант…

Медведь выковыривал мясо из чебурека, подсовывал Шнурку.

– Ты ему пива дай, – подсказал Кабан.

– Ага… советчик хренов.

– … Погибли юность и талант

В твоих стенах.

Вове-баянисту ни рубля не кинули. Он вообще пока ничего не заработал.

– Угостили бы пивком… Дай хлебнуть, Кабан… Буксы горят.

– Один хлебнул, на дно нырнул. Прошло семь лет – известий нет, – схохмил Кабан.

– Не жмись… Когда-нибудь и я тебя выручу…

– Пей, – Кабан сунул Вове бутылку. – Ты ведь знаешь, мне не жалко…

– Кабан, ты – человек, – сказал Вова-баянист, опорожнив бутылку почти до дна.

– Допивай, – великодушно разрешил Кабан.

– Ты ваще – человек!

Вова-баянист, растроганный такой щедростью до глубины души, допил пиво.

– Хочешь, я для тебя «Таганку» спою? Для тебя одного?

– Не надо… – торопливо отказался Кабан.

Оленька слиняла по своим делам. Кабан подумал, что ему нужно как следует встряхнуться. Достал мобильник, позвонил Женечке.

– Прости, мы не договаривались… Но ты мне так нужна! Ты сегодня свободна?

– Для тебя? Я всегда свободна для тебя.

– Тогда приглашаю тебя в «Иль патио».

– Никогда не была в «Иль патио». С тобой не только в «Иль патио». С тобой хоть на край света…

«Иль патио» – это чуть-чуть ближе. Встречаемся на Новых Черемушках.

– Медведь, я ухожу, – объявил он.

– Благословляю, Кабан.

– Ты держись, Медведь. Брат…

– Кабан, брат! Я держусь… Изо всех сил держусь.

Они обнялись, как заведено. Кабан ушел, перекинув за спину гитару. Медведь еще пивка взял, угостил Вову-баяниста и попросил:

– Спой «Таганку», Вова… Для меня…

– Медведь, ты – человек! Только для тебя… Реально…

Вова, растягивая меха баяна, запузырил «Таганку» по уже десятому, наверно, кругу:

«Иль патио» – пиццерия веселая. В зале всегда битком. Но Кабан без очереди ухитрился отбить два места. Он вразнос пошел, шиковал, любое желание Женечки готов был выполнить.

– Что ты хочешь? – спрашивал он.

– Тебя хочу.

– Прямо здесь?

– Нет, милый, здесь криво.

Блин… Как приятно это звучит – милый…

– Что ты хочешь? – спрашивала она.

– Тебя хочу.

С ума сойти!

– И я хочу!

– Прямо здесь?

– Нет, милая, здесь криво. Хочешь, я тебе песню спою?

– Песню? Какую песню?

– Свою песню. Я сам ее написал.

– Ты здесь ее споешь?

– Здесь! А что такого? Тебя это смущает?

– Нет… Только не разрешат…

Кабан усмехнулся.

– Кому – мне? Сеня, мой друг, говорил, дух дышит, где хочет. Еще не родился человек, который мог бы мне что-либо не разрешить.

Он расчехлил гитару, вышел на середину зала и так зажег! Парни ревниво на него смотрели, а девчонки – любую уводи! А он только для Женечки пел.

Кабан сорвал сумасшедшие аплодисменты. В общем-то – наплевать! Эти аплодисменты ему до лампочки.

– Поехали ко мне, – шепнула Женечка. – Только предупреждаю… у меня не было никого до тебя.

«Господи… Женечка… а то, что у меня было до тебя… этого никогда не было», – подумал Кабан.

Кабан вернулся на Курский, как на крыльях прилетел: он стал у Женечки первым… А тут еще одно радостное событие: Шоник наконец вернулся. Буквально за пять минут перед Кабаном. С Надькой и куклой.

– Шоник!..

– Кабан!..

– Надька!..

– Кабанчик!..

Шоника обнимали, Надьку тискали, зацеловывали, совали ей деньги, Оленька купила мороженое. Но Шоник запретил давать мороженое Надьке. Горло слабое. Оленька сама съела. Вова-баянист объявил: