Алексей Фролов - Мама джан

Кабан засмеялся.

– Фишка-то в чем? – спросила Рина. – Действительно, какая формула у водки?

Кабан вообще зашелся в хохоте.

– Вот! – крикнул он. – В этом-то и фишка! Ты как тот дедок… Хрен с ней с теорией относительности, да? Никому это не интересно… Ты о ней почему-то не спросила… Русскому человеку интересна формула водки!..

– Да ну тебя, – надула губы Рина. – Умник. Можно подумать, ты знаешь эту формулу…

– Какую? Водки? – Кабан опять заржал.

– Он знает формулу водки. Это его прикол, – сказал Боря, тоже посмеиваясь. Ему, в отличие от Рины, история понравилась.

– Це два аш пять о аш плюс аш два о в пропорции два к трем, – продолжая глядеть в окно, монотонно произнес Сеня.

– Правильно, – подтвердил Боря.

– Да ну вас, грамотеи! – вспыхнула Рина. – Нудные вы какие-то…

Теперь даже Сеня засмеялся, несмотря на слабость.

Лесопарк Покровское-Стрешнево распластался между Ленинградским и Волоколамским шоссе. В глубине парка был родник «Царевна лебедь», который обустроили неизвестные энтузиасты. Родник находился в глубоком овраге. К нему вела деревянная лестница с перилами. Он был обложен камнем и вытекал из трубы, над которой висела мраморная доска, где можно было прочесть, что вода в роднике целебная, что зимой и летом температура воды в роднике постоянная – плюс шесть градусов. С утра до вечера сюда устремлялся народ с пластмассовыми канистрами, бутылками, кружками. Длиннющая очередь выстраивалась за родниковой водой. Поначалу Кабан намеревался отвезти Сеню именно к роднику, но близко подъехать было нельзя, пришлось бы пройти пешком довольно большое расстояние – Сене его не преодолеть.

– Где вас высадить? – спросил Боря.

В парке был каскад из пяти прудов.

– Можешь подъехать к большому пруду? Знаешь, где будка спасателей? Вот туда…

– Попробую, если на гаишников не нарвусь.

Парк был закрыт для проезда машин. Но рискнули – и проскочили. Боря высадил своих пассажиров. Договорились, что он побомбит часа три, а потом заберет их, отвезет обратно в ночлежку.

Сеня сел на скамейку, привалившись спиной к будке.

– Я знаю этот пруд, – сказал он. – Здесь клуб «моржей» был.

– Он и теперь есть. Наш воспитатель всю зиму купается в проруби.

Кабан набрал веток, развел костерок на берегу, у самой воды. Налил коньяк в разовые пластмассовые стаканы. Сене побольше, себе поменьше, не привык он пить коньяк, а Рине вообще грамульку.

– За все хорошее, – произнес Сеня что-то вроде тоста. Выпил, посмаковал. – А-а, теперь пошло. Вот что значит пить на природе…

Ночь была темная, безлунная, но звездная. Звезды мерцали на небе, отражаясь в пруду.

– Замечательно, – сказал Сеня. – Спасибо, Леша, что привез меня сюда…

– Ладно… Забей…

Пили коньяк. Молчали. Деревья едва слышно шелестели листьями.

– Леша, ты это… Книги мои себе забери… Потом…

– Когда – потом? – не понял Кабан.

– Умру я скоро…

– Иди ты на хрен! – возмущенно перебил Кабан. – Хуйню какую-то порешь…

– Не нужно материться, – спокойно сказал Сеня. – Смерть не страшнее жизни… Жизнь в общем-то бессмысленна. Но есть что-то прекрасное в этой бессмысленности.

– Я не пойму, почему Бог не хочет помогать людям? – вскинулась Рина. – Когда мама заболела, она каждый день посылала меня в церковь… Богу молиться… Я ходила… Молилась ему… Ревела… Никакие мои молитвы маме не помогли… Почему Бог допускает, чтобы люди так страдали?

– Бога нет, Риночка. Я его искал и не нашел… Тоже молился… О жене… Так молился, что он должен был меня услышать… Но он не услышал… Нет Бога… Он, наверно, и правда умер, как утверждал Ницше… Вполне логично. Я с ним согласен. Человек – образ и подобие Бога… Но если образ и подобие смертен, значит, и Бог смертен… Вот он и умер…

– А мне – хуй с ним! Есть Бог, нет Бога, а выживать как-то надо, – сказал Кабан.

– Не выживать, Леша. Жить! Это большая разница. Радуйтесь каждому прожитому дню! Каждой прожитой минуте радуйтесь! Этой ночи… Этим звездам… Этому замечательному коньяку… Друг другу радуйтесь… И любите…

– Всех любить, что ли? – недоверчиво спросил Кабан.

– Всех… Конечно… Последнее время я это особенно остро чувствую…

Вдруг из темноты выросли два всадника. Отблески костра падали на белых, крапленых черными пятнами лошадей. Конный милицейский патруль объезжал парк.

– Так, – сказал старший патруля, осаживая лошадь. – Что это за сборище?

Кабан подскочил к патрулю, соображая, как бы половчее выкрутиться, соврать бы такое, чтобы их оставили в покое. И неожиданно сказал правду: