Александр Снегирев - Моя малышка

– Выезжаю, – коротко ответила Лара. – Действуй, как учили.

Я действовал. Руки тряслись, кран не слушался. Я стукнул по нему со злости, ушиб руку. Мшина шикарная грива блондинки прилипла к шее, лицо сморщилось и перекосилось.

– А-а-а-аааааа!!!

– Маша, ну не надо! – плаксиво умолял я.

Мне стало страшно: вдруг я что-нибудь сделаю неправильно, я же не акушер! Вдруг Маша умрёт, или ребёнок задохнётся, обвитый пуповиной, или они оба дуба дадут?! Где же Лара???!!!

Я попытался зажечь свечи, но руки тряслись, да и сосредоточиться не получалось. Не хотелось свет включать, чтобы не пугать новорождённого, чтобы он не вырос психом.

А что, если соседи сейчас всполошатся из-за криков, вызовут милицию?! Лучшее средство от страха – свет. Я повсюду врубил лампочки и люстры. А чтобы немного подбодрить Машку – поставил её любимый диск с весёлыми цыганскими песнями. Появление ребёночка в мерцающем, приглушённом уюте и тишине, похоже, срывалось. В дверь позвонили.

– Лара! – Я кинулся открывать.

Посмотрел в глазок. В халате под леопарда стояла не Лара, а соседка снизу, Маргарита Геннадьевна. Припёрлась всё-таки! Я решил говорить с ней, не отпирая замка.

– Здравствуйте, Маргарита Геннадьевна!

– Что у вас происходит?! – взвизгнула соседка.

– Ничего, всё в порядке, – как можно более уверенно крикнул я, глядя одновременно в дверь ванной, на Машу, которая в этот момент издала совсем уж душераздирающий вопль.

Из колонок проигрывателя разнузданно завыли-зазвенели гитары и скрипки. Геннадьевна отскочила от двери.

– Да что же это творится?! Я милицию вызову!

– Не надо, Маргарита Геннадьевна! У нас всё хорошо!

Искажённая лупой глазка, соседка убежала. Я кинулся к Маше. Пусть кого хочет вызывает, плевать!

– А, а, а, а… – Маша резко задышала. – Бо-о-о-ооооже! Я не могу!!!

Я перестал успокаивать её. Что же я за эгоист такой! Известно ведь, когда больно, лучше кричать.

Лара всё не ехала. Я сидел рядом с Машей, говоря ей ласковые слова. Когда женщина рожает, делать, в принципе, нечего. Только успокаивать и ждать. Показалось, что холодно. Я включил тёплый пол и электронагреватель. Музыка гремела. «Это полезно, может композитором вырастет или певцом», – пытался я оправдаться за шум перед самим собой.

Тут Машины ноги раздвинулись шире. Между ними появилась новая форма. Нечто круглое, мокро-волосатое…

– Голова! – радостно завопил я.

– Зн-н-на-а-а-ю!!!

Меня затрясло от восторга и перевозбуждения. Я даже слегка подпрыгивал. Время полетело стрелой.

– Всё нормально! Я поймаю! Ха-ха! Тужиться не надо, просто дыши спокойно! Господи, помоги! Господи, помоги!

Ребёночек вылетел из Маши, как отдыхающий из трубы аквапарка. Только вместо потока воды – бурые брызги. Машина голова бессильно упала, я подхватил малютку.

Щелчок. Свет потух. Цыганский гвалт оборвался. Пробку выбило – тёплый пол, нагреватель, свет, проигрыватель, дом старый… Перегрузка.

Новорожденное тельце выскользнуло, как пойманная рыбка и плюхнулось в воду. Будто не хотело оставаться в этом мире… Я нырнул за малюткой на дно и вынырнул, крепко держа её в руках. Маленькие губки безмолвно раскрывались и пускали пузыри. От пузика тянулся жгут.

– Девочка! У меня девочка! – обрадовался я, хотя давно знал, что девочка. – Скользкая баба родилась! Ха-ха-ха!

Моё лицо с дурацкой улыбкой мелькнуло в зеркале. Через дверь в гостиную светил холодный свет. Оказывается, уже утро. Глянул на часы: девять ноль пять. Я подмигнул своему отражению. Спасибо, Господи!

Малютка разлепила одно заплывшее веко и что-то булькнула. Во дворе послышался знакомый с детства зимний звук, который ещё не раздавался ни разу в этом году. Скрежет лопаты, очищающей асфальт от снега. В дверь снова позвонили.

Я аккуратно положил новорожденную Маше на грудь и бросился открывать. Поскользнулся мокрыми ступнями на паркете. Упал. Едва не расшиб лоб об угол комода. Глянул в глазок. Лара.

– Вижу, папа принял роды, – улыбнулась она, когда я открыл дверь.

– Вроде того.

Я подошёл к окну. За ночь мир изменился: вместо машин появились белые сугробы, деревья прогнулись под ватными шапками. Снег в этом году сильно задержался. Стоял серый, сумрачный московский холод. И вот, наконец, в одну ночь снег выпал. Да какой снег! А небо! Оно впервые за два-три месяца было нежно-голубым, с редкими пёрышками сиреневых от восхода облаков. Высоко виднелись белые следы от самолётов, похожие на следы от подушки на лице, какие бывают после сна. Отлёженное небо просыпалось. Дворник Юра в оранжевой телогрейке проскребал в белом одеяле узкие дорожки. На карниз за окном села синичка, радостно присвистнула и полетела дальше.