Джонатан Фоер - Вот я

Евреи, пробил ваш час! На ваш огонь мы ответим огнем! Мы сожжем ваши города и села, ваши школы и больницы, все дома до единого! Ни одного еврея не минует кара! Вспомним, о правоверные, чему учит нас Пророк, да пребудет с ним мир: в День Суда даже камни и сучья заговорят, словами или нет, они будут вопить: "О, воин Господа, о Правоверный, позади меня притаился еврей, приди и убей его!""

"" Смотрите на меня, — сказал Гедеон своим немногочисленным воинам перед войском мадианитян недалеко от того места, где я сейчас стою. — И делайте то же. Когда подойду к их стану, делайте точно, что и я. Когда я и те, кто со мной, затрубим в рога, тогда и вы трубите вокруг всего стана и кричите: " Меч Господа и Гедеона !" Заслышав и завидев наше единство, враги смешались и бежали.

Большая часть еврейского народа предпочитает жить не в Израиле, евреев не объединяет ни общая религия, ни политические взгляды, нет у них единой культуры и языка. Но все мы сейчас в тех же водах истории.

Евреи всего мира, те, кто жил прежде вас — ваши деды и прадеды, — и те, кто придет после вас — внуки и правнуки, — призывают: спешите домой.

Спешите домой не только затем, что дома вы нужны, но и затем, что вам нужен дом.

Спешите домой не только драться за Израиль, но драться за себя.

Спешите домой, потому что народ без дома — не народ, как человек без дома не человек.

Спешите домой не затем, что согласны со всеми шагами Израиля, не затем, что считаете Израиль безупречной, или лучшей из стран. Спешите домой не затем, что Израиль таков, каким вы его хотите видеть, а затем, что он ваш.

Спешите домой затем, что история запомнит, какой выбор сделал каждый из нас сегодня.

Спешите домой, и мы победим в этой битве и установим прочный мир.

Спешите домой, и мы отстроим эту страну заново, чтобы она стала еще сильнее и еще ближе к тому, что нам завещано, чем она была до постигшего ее бедствия.

Спешите домой и станьте пальцами, сжимающими перо, которым пишется история еврейского народа.

Спешите домой и помогите держать руки Моисея поднятыми. И потом, когда остынут орудийные стволы и здания станут там, где прежде были, только еще величавее, и на улицах зазвучат голоса играющих детей, и вы увидите свое имя не в книге Плачей, но в книге Жизни.

И тогда, куда бы вы ни решили поехать дальше, вы всегда будете дома ".

Пару недель назад всем не терпелось узнать, каким образом я стану извиняться в своей речи на бар-мицве. Как я объясню свое поведение? Признаюсь ли вообще? Когда меня обвиняли, я вовсе не собирался ничего объяснять, а тем более извиняться. Но теперь, когда у всех мысли заняты совсем другим и всем уже, по правде-то, наплевать, я хотел бы объяснить свой поступок и принести извинения.

Моя подруга Билли, которую я уже упоминал, сказала, что меня затюкали. Она по-настоящему прекрасна, умна и добра. Я сказал ей: "Может, сейчас у меня наступило внутреннее согласие". Она спросила: "Согласие между кем и кем?" И я подумал: какой интересный вопрос.

Я сказал ей: "Ничего меня не затюкали". А она возразила: "Именно так и сказал бы затюканный человек". И я спросил: "А ты, полагаю, не затюкана?" Она сказала: "Каждый в какой-то степени". "Ладно, — сказал я, — тогда я не более затюканный, чем средний человек". "Скажи самое трудное", — попросила она. А я такой: "Это что же?"

И она говорит: "Не сию секунду. Ты даже не поймешь, что это, без долгого и напряженного обдумывания. Но когда поймешь, не бойся сказать". — "А если я не пойму?" — "Поймешь". — "Ну а если?" Она сказала: "Я предложила бы тебе обсудить условия, но ты слишком затюканный, чтобы сказать мне, чего на самом деле хочешь".

Что, очевидно, было правдой.

"Так, может, это и есть то, что труднее всего сказать", — предположил я. "Что? — спросила она. — Что ты хочешь меня поцеловать? Это даже не в первой сотне".

Я много раздумывал над ее словами. И о них я думал в Еврейской школе в тот день, когда исписал тот самый листок. Я прочувствовал каждое из написанных ругательств, увидел, тяжело ли их написать, произнес их мысленно. Вот зачем я их написал. Но дело не в этом.

А дело вот в чем: я ошибся. Я думал, что труднее всего произнести самые гадкие слова. Но на самом деле говорить ужасные вещи довольно легко: дебил, пизда, да что угодно. В каком-то смысле это еще легче, оттого что мы знаем, насколько это гадкие слова. В них нет ничего пугающего. По-настоящему трудно говорить, например, о том, чего не знаешь.