Джонатан Фоер - Вот я

Гости разошлись по домам, "убер" приехал за Торой, Тамир повез всех детишек на матч "Натс" (в седьмом иннинге, спасибо Максовой предусмотрительности и смекалке, о бар-мицве Сэма возвестило табло), и после необязательного просмотра имейлов и прогулки с Аргусом до угла Джейкоб с Джулией принялись за уборку. Пока у них не было детей, на вопрос о том, в каких образах им видится воспитание детей, они ответили бы что-то вроде "чтение в постели", "купание", "бег за велосипедом и поддерживание за седло". Воспитание детей включает такие моменты близости и теплоты, но главное не в них. Воспитание — это уборка. Тяжкая ноша семейной жизни не предполагает ни взаимной любви, ни смысла, только удовлетворение. Удовлетворение не от того, что удалось вполне себя выразить, а от того, что ты справляешься со всем, что на тебя валится.

Джулия так и не смогла смириться с бумажными тарелками, поэтому предстояло несколько раз загрузить машинку посудой. Джейкоб загрузил ее до предела, а остальное взялся мыть сам, и они с Джулией менялись на мытье и вытирании.

— Ты была права, что не поверила ему, — сказал Джейкоб.

— Выходит так. Но ты был прав, что нам надо было ему верить.

— Наверное, мы и тут прокололись?

— Не знаю, — сказала Джулия. — В этом ли дело? С детьми, что ни возьми, вечно прокалываешься. Просто учишься и стараешься впредь не прокалываться так сильно. Но они опять вырастают, и на ошибках не учишься.

— Безвыигрышная лотерея.

Они посмеялись.

— Любовь называется.

Губка уже наполовину истерлась, единственное чистое посудное полотенце промокло, а моющее средство пришлось разводить водой, чтобы хватило, но они как-то справлялись.

— Послушай, — сказал Джейкоб. — Тут не фатализм, а просто ответственность: я решил кучу вопросов с аудитором, и с адвокатом, и…

— Благодарю тебя, — сказала Джулия.

— В общем, все довольно ясно прописано в документе, который я положил тебе на тумбочку — в запечатанном конверте, на случай, если кто-то из детей наткнется.

— Ты не погибнешь.

— Конечно, нет.

— Ты даже не поедешь.

— Поеду.

Джулия включила измельчитель, и Джейкоб подумал, что будь он режиссером звуковых эффектов, которому нужно изобразить голос Сатаны, воющего из ада, он просто записал бы вот этот звук.

— Еще кое-что, — сказал он.

— Что?

— Пусть прокрутит.

Джулия нажала кнопку "Стоп".

— Помнишь, я говорил про сценарий, над которым давно работаю?

— Твой тайный шедевр.

— Я никогда его так не называл.

— Про нас.

— Ну, очень приблизительно.

— Да, я поняла, о чем ты говоришь.

— В правом нижнем ящике моего стола лежит текст.

— Целиком?

— Да. А сверху библия.

— Библия?

— К тексту. Своего рода мануал, как читать сценарий. Для будущих актеров, для режиссера.

— Не должен ли текст сам говорить за себя?

— Ничего не может говорить за себя.

— Сэм точно может.

— Да, если бы сценарий был Сэмом, ему бы библия не понадобилась.

— А если бы ты был Сэмом, тебе бы не понадобился сценарий.

— Именно.

— Ладно. Значит, твой сценарий и библия лежат в правом нижнем ящике стола. И в случае, если ты действительно улетишь в Израиль и — что? — погибнешь в бою? Мне надо переслать его твоему агенту?

— Нет. Прошу тебя, Джулия.

— Сжечь?

— Я не Кафка .

— Так что?

— Я надеялся, ты его прочтешь.

— Если ты погибнешь.

— Да, только в таком случае.

— Я не знаю, то ли я тронута тем, какой ты открытый сейчас, то ли обижена тем, какой ты закрытый вообще.

— Ну ты же слышала Сэма: "Быть и не быть".

Джулия протерла стол и повесила посудное полотенце на кран.

— Что теперь?

— Ну, — сказал Джейкоб, вынимая телефон из кармана, чтобы посмотреть время. — Три часа, спать ложиться еще рано.

— Устал?

— Нет, — ответил Джейкоб. — Просто привык уставать.

— Не знаю, что это значит, но ладно.

— Воск топил мосты.

— А?

— По-моему, эти слова ничего не значат. — Джейкоб уперся ладонью в стол и продолжил: — Это ты, конечно. То, что Сэм сказал.

— Что он сказал о чем?

— Ты поняла. О том, кого бы он выбрал.

— Да, — сказала Джулия, по-доброму улыбнувшись. — Конечно я. Вопрос в том, кто из них перебежчик?

— Это вполне могло быть хитростью, средством психологической войны.

— Наверное, ты прав.

Они вновь посмеялись.

— Почему ты не попросила меня не лететь в Израиль?

— Потому что после шестнадцати лет и без слов все понятно.

— Смотри! Еврейский ребенок плачет.