Джонатан Фоер - Вот я

Он спустился на первый этаж и включил телевизор. Си-эн-эн, Эм-эс-эн-би-си, "Фокс ньюс", Эй-би-си — всюду новости с Ближнего Востока, все об одном. Не пора ли наконец признать, что он ищет свой сериал, который даже и не его? Если это не самолюбование, то самобичевание. А это тоже самолюбование.

Наконец, вот и он, ретрансляция по Ти-би-эс. Иной раз Джейкобу удавалось убедить себя, что, если вырезать брань и обнаженку, выйдет еще лучше, что эти моменты вставлены лишь затем, что свободу показывать наготу и ругань нужно использовать, раз уж она есть. Джейкоб подумал, много ли исполнительные продюсеры делают на продаже сериала другим каналам, и переключился.

Он проскочил какое-то кулинарное реалити-шоу, какой-то экстремальный спорт, какую-то гадкую серию "Гадкого меня". Все это были очередные перепевки чего-то другого, да и то, что перепевалось, тоже отродясь не было оригинальным. Джейкоб совершил полный оборот вокруг планеты телевидения, вернувшись туда, откуда вышел: на Си-эн-эн.

Вульф Блицер опять переключил зрителей с созерцания своей полуфантомной бороды — вроде не борода, но и не отсутствие бороды — на очередную новую оправу. Человек с телевидения, стоящий перед экраном телевизора и с помощью этого телевизора в телевизоре объясняющий ближневосточную геополитику. Джейкоб ушел в себя. Обычно в моменты таких ментальных странствий он примеривался, не помастурбировать ли и стоит ли ради тех крошек воздушного риса, что могли еще остаться на дне пакета, тащиться наверх. Но теперь из-за завтрашней бар-мицвы он стал вспоминать собственную, которая прошла почти тридцать лет назад. Из Торы он учил "Ки Тиса" — вот невезенье, самый длинный фрагмент в "Исходе" и один из самых длинных во всей Торе. Кое-что он помнил и теперь. "Ки Тиса" значит "когда берешь": отличительные слова фрагмента, рассказывающего о первой в истории евреев переписи населения. Джейкобу смутно помнились еще какие-то мелодии, но это могли быть и обычные музыкальные фразы, похожие на еврейский распев, за такие цепляются люди, изображая, что читают молитву, которую, к собственному стыду, никогда не знали.

Отрывок был насыщен драматическими событиями: перепись евреев, восхождение Моисея на гору Синай, золотой телец, Моисей разбивает скрижали завета, второе восхождение Моисея на Синай и возвращение с будущими Десятью Заповедями. Но лучше всего Джейкоб помнил даже не саму гафтару, а сопроводительный текст, выдержку из Талмуда, которую дал ему учитель-раввин: речь шла о том, что сталось с разбитыми скрижалями. Даже при том, насколько все это было скучно тринадцатилетнему подростку, сам вопрос показался Джейкобу прекрасным. Согласно Талмуду, Бог повелел Моисею поместить в ковчег и две целые скрижали, и обломки разбитых. Евреи носили их — и целые и разбитые — все сорок лет блужданий по пустыне и положили те и другие в Иерусалимском Храме.

— Зачем? — спросил рав, ни лица, ни голоса которого Джейкоб не мог вспомнить и которого сейчас точно уже не могло быть среди живых. — Почему они просто не погребли обломки с почтением, достойным священного текста? Или не бросили их, как скверну и проклятие?

Когда внимание Джейкоба вернулось к телеэкрану, Вульф что-то говорил, показывая голограмму аятоллы, строил предположения о содержании его предстоящего выступления — первое официальное заявление Ирана после поджога в Храме Скалы. Очевидно, мусульманский и еврейский мир с нетерпением ждали, что будет сказано, потому что здесь обозначится крайняя реакция на ситуацию, будет очерчена граница.

Джейкоб метнулся наверх, схватил пакет с воздушным рисом, жареные водоросли и последнюю пару шоколадных батончиков, а еще бутылку немецкого пшеничного пива и поспешил обратно к телевизору, чтобы успеть к началу сюжета. Вульф не сказал, что речь будет произнесена под открытым небом, на площади Азади, перед двумястами тысячами человек. Он умудрился совершить непростительный для тележурналиста промах: сбросить цену, понизить ожидания, выставить по-настоящему важную передачу как нечто необязательное.

К микрофону вышел чуть полноватый мужчина: угольно-черный тюрбан, белоснежная борода, черное одеяние, словно черный воздушный шар, накачанный воплями. В его глазах светилась несомненная мудрость и даже кротость. Такое лицо, несомненно, могло бы принадлежать и еврею.

"В Израиле сейчас девять вечера. Два часа дня в Нью-Йорке. Семь вечера в Лондоне, одиннадцать утра в Лос-Анджелесе, восемь вечера в Париже, три часа дня в Буэнос-Айресе, девять вечера в Москве, четыре утра в Мельбурне.