Джонатан Фоер - Вот я

Когда Сэм добрался до кульминации — "Скоро все изменится", — Макс расплакался. Сэм инстинктивно хотел было сказать: "Смешно, смешно", но возобладал более сильный рефлекс, и он произнес: "Понимаю, понимаю". Когда расплакался Макс, расплакался и Бенджи — как будто переполненная емкость излилась в другую переполненную емкость, переполнив ее.

— Дело дрянь, — заключил Сэм. — Но все будет нормально. Мы просто не позволим, чтобы это произошло.

Бенджи проговорил сквозь слезы:

— Не понимаю. Целоваться приятно.

— А что мы сделаем? — спросил Макс.

— Они откладывают все до тех пор, пока не пройдет моя бар-мицва. Они собирались сообщить нам про развод только после нее. Папа собирался переехать после бар-мицвы. А теперь он после бар-мицвы думает лететь в Израиль. Так что я не буду проходить бар-мицву.

— Хороший план, — сказал Бенджи. — Ты умный.

— Но они возьмут и заставят тебя, — сказал Макс.

— Ну как они заставят? Зажмут мне нос, пока я не разражусь гафтарой?

— Засадят дома.

— И что?

— Лишат компьютера.

— И что?

— Тебе будет плохо.

— Да не будет.

— А ты мог бы убежать? — предложил Бенджи.

— Убежать? — в один голос переспросили старшие, и Макс не смог удержаться от восклицания:

— Джинкс!

— Сэм, Сэм, Сэм, — сказал Бенджи, освобождая брата от наложенной на него немоты.

— Я не могу убежать, — сказал Сэм.

— Только пока война не кончится, — уточнил Макс.

— Я вас, ребята, не брошу.

— А я буду без тебя скучать, — заявил Бенджи.

Когда родители сообщили Сэму и Максу, что у них появится братик, Джейкоб, сглупив, предложил, чтобы дети придумали ему имя — чудесная мысль, которая оборачивается ста миллионами идей, но ни одной хорошей. Макс быстро остановился на Эде-Гиене, в честь прихвостня Шрама из "Короля Льва", очевидно решив, что такую роль младший брат будет при нем играть: верного подручного. Сэм хотел назвать братца именем Пенный: это было третье слово, на которое упал его палец при беглом пролистывании словаря. Сэм собирался предложить первое же, но им оказались поборы , а вторым — амбивалентность . Беда была не в том, что братья не сошлись, а в том, что оба имени были великолепны — Эд-Гиена и Пенный. Чудесные имена, носить которые любой почел бы за особую честь и которые практически гарантируют носителю счастливую судьбу. Они бросили монету, затем решили бросить трижды, потом семь раз, и наконец Джулия, вполне в своем духе, нежно сложила бумажку с выигравшим вариантом в японского журавлика и пустила в открытое окно, однако заказала мальчикам футболки с термопереводной надписью "Братья Пенного" и, конечно, комбинезон с именем "Пенный". Осталась фотография, где все трое в этих брендированных одежках спят на заднем сиденье "вольво", который в порядке легко выполнимой уступки Максу был теперь назван "Гиена Эд".

Сэм хлопнул себя по коленям, поманил Бенджи и сказал:

— Я бы тоже скучал без тебя, Пенный.

— Кто пенный? — не понял Бенджи, забираясь к брату на колени.

— Ты едва им не стал.

Макса все это слишком будоражило, чтобы принять или дать какое-то определение.

— Если ты убежишь, то я тоже.

— Никто не убежит, — сказал Сэм.

— И я, — сказал Бенджи.

— Мы должны остаться, — сказал Сэм.

— Почему? — спросили братья.

— Джинкс!

— Бенджи, Бенджи, Бенджи.

Сэм мог бы сказать: "Потому что о вас нужно заботиться, а я сам не справлюсь". Или: "Потому что бар-мицва моя и только мне нужно удирать от нее". Или: "Потому что жизнь — не фильм Уэса Андерсона". Но вместо этого он сказал:

— Иначе наш дом совсем опустеет.

— Так и надо, — сказал Макс. — Так ему и надо.

— И еще Аргус.

— Возьмем его с собой.

— Он и до угла не сможет дойти. Куда ему в бега?

Макс уже отчаивался:

— Тогда усыпим его, а потом убежим.

— Ты бы убил Аргуса, чтобы не было бар-мицвы?

— Я бы убил его, чтобы прекратить жизнь.

— Да, его жизнь.

— Нашу.

— У меня вопрос, — сказал Бенджи.

— Что? — в один голос спросили братья.

— Джинкс!

— Черт возьми, Maкс.

— Все нормально. Сэм, Сэм, Сэм…

— Какой у тебя вопрос?

— Макс сказал, ты можешь убежать, пока не кончится война.

— Никто не убегает.

— А что, если война никогда не кончится?

Джулия вернулась как раз к укладыванию детей. Это оказалось не так больно, как представляла она или Джейкоб, но только потому, что она представляла вечер гробового молчания, а он — вечер воплей. Они обнялись, мягко улыбнулись друг другу и приступили к делу.