Джонатан Фоер - Вот я

— Сколько вам понадобится ключей?

Ей хотелось сказать: "Все". Ей хотелось сказать: "Ни одного".

Пока Джейкоб поднимался за травкой, Тамир успел изготовить трубку из яблока, причем обошелся, очевидно, без всяких инструментов.

— Ловко, — сказал Джейкоб.

— Я вообще ловкач.

— Ну, фрукт в приспособление для приема наркотиков точно умеешь переделать.

— Все еще пахнет дурью, — заметил Тамир, открывая внутренний пакетик. — Хороший знак.

Они приоткрыли окно и покурили в молчании, прерываемом только унизительным кашлем Джейкоба. Откинулись на стульях. Ждали.

Телевизор каким-то образом переключился на спортивный канал. Не обрел ли телевизионный приемник сознание и волю? Показывали документальный фильм о трансфере Уэйна Гретцки из "Эдмонтон ойлерз" в "Лос-Анджелес кингз" в 1988 году — чем это обернулось для Гретцки, для Эдмонтона, для Эл-Эй, для хоккея, для планеты Земля и для Вселенной. То, что в любой другой момент заставило бы Джейкоба разбить телевизор или ослепить себя, неожиданно оказалось счастливейшим облегчением. Не Тамир ли переключил?

Они потеряли чувство времени — пройти могло и сорок пять секунд, и сорок пять минут. Для них это имело не большее значение, чем для Исаака.

— Мне хорошо, — сказал Джейкоб, опираясь на локоть, как подобает свободному человеку: этому его учили в детстве на пасхальных седерах.

— Мне очень хорошо, — эхом отозвался Тамир.

— Вот как-то глубинно, в корне… хорошо .

— Мне знакомо это ощущение.

— Но дело-то в том, что моя жизнь не хороша.

— Да.

— Да — в смысле ты знаешь? Или да — твоя тоже?

— Да.

— Детство прекрасно, — продолжил Джейкоб, — а потом начинается пустая суета. Если повезет, тебе будет не до лампочки, чем ты занимаешься. Но тут различие только в степени.

— Но степень тут имеет значение.

— Действительно?

— Если хоть что-то важно, то все важно.

— О, реально зачетная попытка изречения мудрости.

— Китайская лапша имеет значение. Дурацкие и сальные шутки имеют значение. Жесткие матрасы и мягкие простыни имеют значение. Босс имеет значение.

— Босс?

— Спрингстин. Стульчак с подогревом сиденья. Мелочи: заменить лампочку, продуть своему ребенку в баскетбол, катить куда-то без цели. Вот она твоя Великая равнина. И я могу продолжить.

— А еще лучше, не мог бы ты вернуться к началу и все это точно повторить, а я запишу?

— Китайская еда имеет значение. Глупые, сальные шутки имеют значение. Жесткие матрасы и мягкие простыни…

— Меня вставило.

— А я смотрю на абажур сверху.

— Пыльный? — спросил Джейкоб.

— Другой бы спросил, клево ли это.

— Нельзя людям позволять жениться, пока им не станет поздно заводить детей.

— Подай петицию, может, соберешь подписи.

— И быть счастливым в профессиональной жизни невозможно.

— Никому?

— Хорошему отцу. И так тяжко сбиваться с пути. Все эти чертовы еврейские гвозди прошивают мне ладони.

— Еврейские гвозди?

— Ожидания. Предписания. Заповеди. Стремление всем угодить. И все прочие.

— Прочие?

— Ты когда-нибудь читал те стихи, или запись в дневнике, я не помню, что, того парнишки, который умер в Освенциме? А может, в Треблинке? Несущественная деталь, но я… Ну там, где "В следующий раз, бросая мяч, брось его за меня"?

— Нет.

— Серьезно?

— Да вроде.

— Ну считай, повезло тебе. В общем, может, я не точно теми словами передаю, но суть такая: не плачь обо мне, а живи за меня. Меня скоро отравят газом, так что сделай мне одолжение и радуйся жизни.

— Нет, никогда не слышал.

— А я слышал, наверное, тысячу раз. Это было главным мотивом моего еврейского образования, и это убивало все. Не потому, что каждый раз, бросая мяч, думаешь о мертвом мальчишке, который должен был стать тобой, а потому, что иногда хочется тупо пялиться в ящик, а ты думаешь: "Нет, я должен пойти побросать мяч".

Тамир рассмеялся.

— Смешно, если не считать того, что это бросание мяча становится отношением и к успехам в учебе, и ты начинаешь, если что-то не идеально, считать, насколько ты недобросил, потом ты поступаешь в колледж, ради учебы в котором убитый парнишка сам бы убил, учишь то, что тебе неинтересно, но само по себе полезно, хорошо и щедро оплачивается, женишься по-еврейски и заводишь еврейских детишек, живешь по-еврейски в каком-то полоумном стремлении искупить то страдание, благодаря которому твоя — все более не твоя — жизнь вообще стала возможна.