Такэо Арисима - Женщина

– А что, ревизор и к вам заглядывает?

Этот кажущийся невинным вопрос привел Йоко в ярость. Быть может, ответить колкостью? Йоко это умеет! Но она проговорила нарочито спокойно:

– Да нет, совсем не бывает, – сделав ударение на слове «совсем», чтобы вызвать у госпожи Тагава сомнения.

– Правда? – понизив голос, произнесла госпожа Тагава, все еще притворяясь, будто не понимает настроения Йоко. – А нас он навещает так часто, что это начинает меня стеснять.

«Напыщенная дура!» – хотелось крикнуть Йоко. С этой минуты в ней укрепилась враждебность к госпоже Тагава – а может быть, это была просто ревность? Если бы госпожа Тагава оглянулась сейчас на Йоко, она в страхе спряталась бы за спину супруга. Впрочем, Йоко успела бы молниеносно, как всегда, изобразить на лице радушие и приветливость. Йоко молча откланялась и ушла к себе в каюту.

Там было по-прежнему душно. Тошнота прошла, но лучше Йоко не стало. Швырнув боа на пол, она опустилась на диван.

Йоко не узнавала себя. Случалось, что у нее сдавали нервы и она места себе не находила, тогда она не выносила запахи, которых другие просто не замечали; ей казались нелепыми и оскорбляющими взор цвета одежды; все окружающие почему-то представлялись глупыми куклами; облака, тихо плывущие по небу, вызывали головокружение. Но такого, как сегодня, с ней никогда не бывало. Ей казалось, что даже нервы шумят, как деревья на ураганном ветру. Йоко с силой скрестила ноги, сжала пальцы правой руки в кулак и вонзила в него крепкие, как алмаз, зубы. По всему телу мелкими волнами пробегала дрожь, как при ознобе. Что это – от простуды или от жары? Йоко не могла понять. Она обвела взглядом каюту, заваленную вещами, с открытым чемоданом посередине. Раздражающий туман заволакивал глаза. Среди прочих вещей Йоко заметила визитную карточку ревизора, схватила ее, разорвала и бросила. Но это оказалось слишком легко, и, сверкая глазами, Йоко стала искать что-нибудь попрочнее, чем этот кусочек картона. Вдруг она заметила, что занавеска на двери не задернута. Словно ошпаренная – ведь ее могли увидеть в этом состоянии – Йоко вскочила с дивана. Ей даже померещилось, что за дверью мелькнуло чье-то лицо. Тагава? Его жена? Нет, не может быть. Они ведь ушли к себе. Ревизор?..

Йоко похолодела, словно ее увидели голой. По телу пробежала дрожь. Не долго думая, она схватила валявшееся на полу боа, прижала его к груди, потом вытащила из чемодана шаль и выскочила из каюты.

Пароход качало, деревянные его части как-то особенно зловеще скрипели и скрежетали в ночной тишине. Угрюмо светился неподвижный огонек свечи в гироскопе.

По-прежнему за бортом одна на другую громоздились волны. Из огромных труб валил дым. Прорезав безлунное небо, дым низко стлался над морем – угольно-черный Млечный Путь.

Во тьме ночи облака угадывались лишь там, где не было видно звезд. Молчаливое небо отсвечивало стальным блеском, то уходя в головокружительную высоту, то угрожающе нависая над головой. Казалось, оно раскинуло необъятные крылья над темным океаном. А оттуда, из мрака, с ревом вздымались волны. Они кидались друг на друга, с грохотом разбивались о борт судна, и Йоко чудилось, будто из глубин океана доносится чей-то вопль:

– О-о, о-о, оэ, оэ!

С трудом сохраняя равновесие на зыбкой, буйно раскачивающейся палубе, она кое-как добралась до мостика и, плотно закутавшись в шаль, прислонилась к белой стене рубки. Тут она по крайней мере была защищена от разбушевавшейся стихии. Снасти над головой скрипели и стонали под напором ледяного северного ветра. Здесь, близ Алеутских островов, было очень холодно, и просто не верилось, что сейчас только конец сентября. Но Йоко почти не ощущала холода. При каждом вздохе застывшая ткань кимоно касалась нежных сосков, вызывая чувственное наслаждение. Ноги окоченели, и Йоко их не чувствовала. Она впала в транс, похожий на сон, ей мерещилась странная волнующая музыка. Йоко словно плыла, мерно покачиваясь, и ее обволакивало какое-то удивительное тепло. Перед ее неподвижным отрешенным взглядом в медленном танце в такт качке судна проходили, мерцая, бесчисленные звезды. Напряженным басом гудели снасти, и в этот гул врывалось тремоло моря: «О-о, о-о, оэ, оэ!» Быть может, это взывала о помощи чья-то душа. А волны разбивались о борт парохода, – они вели теноровую партию. Звуки превращались в предметы, предметы – в звуки, они смешивались… Йоко уже не понимала, зачем вышла на палубу. Думы ее витали в этом наполненном музыкой мире грез и, подобно ласточке, то взмывали вверх, то камнем летели вниз.