Такэо Арисима - Женщина

– Да, – коротко ответил Кото, не поднимая глаз от стола.

Терпение Курати истощилось. Все почувствовали это, и настроение сразу испортилось. Даже умелая тактика Йоко не могла спасти положение. Особенно остро переживал это Ока. Одна только Садаё оставалась веселой и беспечной.

– Сестрица Ай ошиблась и вместо уксуса налила в салат слишком много оливкового масла.

– Вот Саа-тян всегда так, – кротко взглянула на лее Айко. Но Садаё, ничуть не смутившись, продолжала:

– Зато потом я еще подлила уксуса, так что, может, он даже чересчур кислый. Хорошо бы еще зелени добавить.

Все невольно рассмеялись. Засмеялся и Кото, но тут же умолк. Вдруг он отложил в сторону палочки для еды.

– Из-за меня стало грустно за этим веселым столом. Прошу извинить. Мне пора.

– Нет, нет, что вы, ничего подобного, – пыталась уговорить его Йоко. – Оставайтесь с нами до конца, прошу вас, пожалуйста. Потом мы все вместе пойдем вас провожать.

Но Кото ничего не хотел слышать. Все поднялись из-за стола, не окончив ужина. Кото надел сапоги, пристегнул саблю и, разглаживая складки на мундире, внимательно посмотрел на Айко. С самого начала не принимавшая участия в разговоре, Айко и сейчас молчала и укоризненно смотрела на Кото своими широко раскрытыми кроткими, задумчивыми глазами. Это не укрылось от зоркого взгляда Йоко.

– Кото-сан, вы приходите к нам почаще, непременно. Мне еще многое надо сказать вам, да и сестры будут рады. Смотрите же приходите, пожалуйста.

Йоко дружески взглянула на Кото. Он неловко козырнул и скрылся в окутанной вечерней тьмой роще, гравий на дорожках заскрипел под его сапогами.

Курати, который был в это время в гостиной, словно разговаривая сам с собой, досадливо произнес:

– Дурак!

После поездки в Такэсиба Йоко и Курати часто покидали дом, чтобы где-нибудь вдали насладиться уединением и любовью. Иногда вместе с ними отправлялись Масаи или кто-нибудь из знакомых Курати иностранцев, главным образом американцы. Йоко понимала, почему Курати часто бывает в обществе этих людей, знала, как они ценят женскую красоту, и сумела покорить их не только женскими чарами, но и весьма изысканными манерами и превосходным знанием английского. Это, несомненно, немало помогло Курати в его делах. У него появилось еще больше денег. В дом Йоко благодаря денежной дани от Курати и Кимура пришел полный достаток, почти немыслимый для людей среднего класса. Йоко могла теперь больше посылать Садако. Со свойственной женщинам бережливостью, она даже откладывала понемногу каждый месяц и открыла текущий счет в банке.

Однако Курати с каждым днем становился все вспыльчивее и грубее. В его глазах уже не было прежней беззаботности и уверенности. В них появилась тревога. Временами на него находила беспричинная ярость, и он принимался на чем свет ругать Масаи и других своих компаньонов.

Йоко чувствовала, как ухудшается ее здоровье. А Курати, чем грубее он становился, тем настойчивее требовал от Йоко страсти, неистовой, испепеляющей. И она невольно подчинялась его желаниям. Да и сама она жаждала получить от Курати не меньшую долю этой сумасшедшей любви. Не задумываясь, она шла на все, только бы угодить ему. Бурное чувство, которое вспыхивало яростным пламенем, заставляло бешено работать мозг и сердце и приводило к крайнему нервному напряжению – Йоко превращалась в комок нервов и плоти, но вслед за этим все чаще наступало состояние полной прострации, похожее на смерть. Такое испытание жизненных сил до полного изнеможения, такая жестокость к самой себе повторялись бесконечно. А Курати становился просто невыносим.

Йоко все чаще и чаще впадала в меланхолию. Все мучительнее становились тупые боли в пояснице, немели плечи. У нее было такое ощущение, будто два чертика забрались в пространство между мясом и костями и, упираясь ногами в кости, а головой в мясо, стараются распрямиться, разрывая ей плечи; сердце замирало, так что трудно было дышать, и казалось, вот-вот остановится, потом вдруг начинало бешено колотиться, и стук его отдавался в ушах. Мозг, казалось, то погружался в огненный туман, то наполнялся прозрачной ледяной водой. Все это вызывало в Йоко отвращение к жизни.

Особенно мучила ее пустота, наступавшая после мгновенного блаженства, пустота, которой она не находила названия – скука ли то была, печаль или безнадежность? Ей даже чудилось, что и после смерти эта пустота будет преследовать ее. И чтобы забыться, у Йоко оставался один лишь путь – погоня за новыми наслаждениями, как бы быстротечны они ни были, какие бы ни таили в себе муки. Курати тоже становился все неистовей в своих желаниях. Так они, крепко держась за руки, неслись очертя голову куда-то в бесконечность.