Мишель Ричмонд - Брачный договор

Оргстекло холодит кожу. У меня болит голова, по лицу стекает струйка крови. Вчера я мечтал, чтобы с меня сняли смирительную рубашку, а теперь отчаянно хочу чем-то прикрыть наготу.

Блондинка укладывает мою голову на подложку, застегивает ремень на горле и исчезает из виду. Я чувствую, что мне привязывают руки. Рука у Маури тяжелая, но прикосновение, как ни странно, негрубое. Потом кто-то – наверное, блондинка – застегивает ремни на ногах; закончив, она зачем-то легонько хлопает меня по пятке. Что за странный заботливый жест? Почему эти двое так себя ведут? Что они знают? Это последнее проявление доброты перед чем-то ужасным?

Похолодев, я гляжу в потолок. Там только уродливые флуоресцентные лампы. В комнате тихо. Я чувствую себя как лягушка, подготовленная к препарированию.

В коридоре слышатся шаги, и в комнату входит еще кто-то. Женщина в белом теперь стоит рядом со мной.

– Закрывайте, – командует она.

Надо мной повисает плита из оргстекла. Сердце бьется так громко, что слышно, наверное, не мне одному. Я пытаюсь пошевелиться, оказать сопротивление… Тщетно. Плита выглядит тяжелой.

– Нет! – кричу я в панике.

– Успокойтесь, – говорит женщина в белом. – Не обязательно будет больно. Равенство помните?

Я закрываю глаза и сжимаюсь, жду, что на меня сбросят плиту. Скоро все кончится. Ужасная смерть. Меня раздавят, задушат или сделают еще что похуже. Или это все та же тактика запугивания с помощью пустых угроз?

Оргстекло замирает в нескольких дюймах от меня.

– Не надо, – прошу я, с отвращением слыша свой дрожащий голос.

Что напишут в новостях? Исчез, катаясь в океане? А может, ничего не напишут. Просто скончался после тяжелой болезни. Отказ печени, например, или аневризма. Да они могут заявить что угодно, и все поверят. Кроме Элис. Боже, Элис. Только бы ее оставили в покое.

Нет, не оставят. Ее выдадут замуж. Кого ей подобрали? Того, чьей супруге уготована такая же участь, как у меня?

Нил. Что, если все это хитроумный план Нила? Избавиться от Джоанны и жениться на Элис? К горлу подступает тошнота. Плита опускается.

Что-то шумит. От судорожного дыхания стекло надо мной запотевает, и я ничего не вижу.

Женский голос начинает отсчет:

– Четыре, три, два, один.

Меня поднимают. Я стою на деревянных брусках внутри прозрачных плит – руки привязаны, ноги слегка разведены в стороны. Передо мной белая стена. Я будто зажатый предметными стеклами микроб, которого сейчас будут изучать под микроскопом.

Пол сотрясается – конструкция на колесиках. Я зажмуриваюсь и приказываю себе дышать. Когда я открываю глаза, то вижу, что меня вкатили в узкий коридор. Мимо проходят люди, они смотрят на меня голого. Грузовой лифт, мы едем наверх. Не знаю, с нами ли женщина в белом. Похоже, те, кто все это проделал, стоят у меня за спиной.

– Маури? – говорю я. – Куда мы? Что происходит?

– Маури тут нет, – отвечает мужской голос.

Я вспоминаю лицо Элис перед тем, как на меня надели шоры. Вспоминаю ощущение ее ладони на груди и как у меня отобрали это последнее свидетельство ее присутствия. Последние несколько часов полностью перевернули мою жизнь. У меня отняли все.

Хочется плакать, но слез нет. Кричать, но криком ничего не изменишь.

Я задерживаю дыхание, чтобы стекло отпотело. Двери лифта открываются. Мы в большом зале. В Фернли есть только один такой. Столовая.

Шаги затихают, я остаюсь в одиночестве. Передо мной запотевшее стекло.

Я прислушиваюсь, но ничего не слышу. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Еще несколько минут, и я не чувствую ног, потом – рук. Закрываю глаза. От меня остались только мысли, далекие-далекие мысли. Сил сопротивляться больше нет.

И тут я понимаю, что так и задумано: они хотят подавить мою волю, лишить меня надежды.

Сколько прошло времени? Я думаю об Элис, об Оушен-Бич, о нашей свадьбе. Вспоминаю, как Элис пела в гараже с Эриком.

Как же глупо сейчас ревновать! Даже если мне не суждено отсюда выйти, она не сможет быть с Эриком. «Договор» ее не отпустит.

Я жду, не раздадутся ли голоса, да хоть какой-нибудь звук. Музыка, например. Я бы все отдал, чтобы увидеть сейчас Гордона. Или Деклана. Или даже Вивиан. Хоть одно человеческое существо. Кого угодно.

Двери лифта открываются, и на душе становится легче. Сюда идут люди, два или три человека, они разговаривают, потом пол начинает дрожать. Ко мне катится что-то тяжелое. Голоса в коридоре затихают. Снова звякает лифт, и снова что-то катится по коридору.