Франсуаза Саган - Смятая постель

Наконец среди всей этой адской суматохи состоялась генеральная репетиция для зрителей. В тот же вечер кто-то из критиков назвал его гением, кто-то говорил о его эзотеризме, и, когда в два часа ночи Эдуар лег спать, он уже не был для американского зрителя незнакомцем. Ему это было в общем-то безразлично (он мечтал только об одном – вернуться к Беатрис), но он гордился тем, что вернется не только не потеряв себя и свою независимость – наподобие героев Поля Морана, – но еще и увенчанный лаврами. Он знал, что в тот самый момент, когда он сложит их к ногам Беатрис, он забудет о них – и что только Тони будет следить за тем, чтобы они не увяли слишком быстро. Он отказался от потрясающих и туманных предложений, которые могли увести его в другие фантастические города, такие, как Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Несмотря на то, что Нью-Йорк очаровал его, единственным городом, где можно было жить, а значит, живым городом, был для него Париж. Торжествующим голосом он сообщил по телефону Беатрис дату своего возвращения и вечер накануне отъезда провел со старым итальянцем-портье в шикарном ресторане, куда он его пригласил.

– Завтра возвращается Эдуар, – ничего не выражающим тоном сказала Беатрис.

Никола, который, как обычно, сидел на полу, сначала никак не отреагировал, потом очнулся и посмотрел на нее.

– Он доволен? – спросил он. – Судя по прессе, все идет как надо.

– Да, – ответила Беатрис, – голос у него был довольный; тем, что он скоро вернется.

После того медленного танца оба они, по молчаливому соглашению, избегали упоминать имя Эдуара. На следующий день Никола опять был у нее, как будто это было нечто само собой разумеющееся, и они вместе проводили почти каждый вечер; то лаская друг друга, то занимаясь любовью, то беседуя как двое старых друзей. Иногда они ходили танцевать и танцевали с таким увлечением, что никто и мысли не допускал, что между ними есть еще что-то, кроме дружбы. У Беатрис спрашивали об Эдуаре, причем никто не таился, как будто речь шла о ее муже, и она отвечала в этом же духе, а веселое лицо Никола исключало всяческие предположения другого порядка.

– Ты собираешься ему сказать? – спросил Никола.

Беатрис вздрогнула:

– Ты что, с ума сошел! Зачем причинять ему боль?

Никола перевел взгляд с нее на огонь в камине.

– Ты считаешь, это действительно причинит ему боль? Только боль?

– Что ты имеешь в виду? – сказала Беатрис.

Она была раздражена, пожалуй, даже разозлена. По какому праву Никола – будь он даже старый друг, ее лучший друг, а в настоящее время и любовник, – по какому праву он вмешивается в то, что составляет суть ее жизни? Однако она бы предпочла, чтобы его вопрос удивил и рассердил ее гораздо больше.

– Однажды он уже узнал, – сказала она, – и, поверь мне, ему было очень плохо.

– Ему и не может быть хорошо, – сказал Никола, – он тебя любит. Но, может, он поэтому тебя и любит?

– Ты хочешь сказать, он мазохист? – спросила Беатрис.

– О нет, – сказал Никола, – это было бы слишком просто. Когда все хорошо, он счастлив с тобой. Но я имею в виду, что, когда все плохо, он тоже счастлив. Он чувствует, что живет, только когда боится тебя потерять…

– Ему не грозит меня потерять, – холодно сказала Беатрис, – я люблю его, и он это знает.

– Да, – сказал Никола, – он это знает; как знает и то, что пять лет назад ты его бросила, а полгода назад ему изменила… как знает и то, что ты можешь солгать.

Беатрис, которая сидела рядом с ним, резко встала и пересела в кресло, подальше от него.

– Не вмешивайся в это, Никола, – сказала она, – это тебя не касается.

– Это правда, – сказал Никола, потягиваясь, – но если он когда-нибудь узнает про нас с тобой, как ты думаешь, что он будет делать? Бросит тебя, побьет или изменит тебе в отместку? Ведь нет же, правда?

Беатрис чувствовала себя так, будто ей открыли, неизвестно зачем, какую-то ужасную правду, мрачную тайну, зловещую, спрятанную в стене, чей-то секрет, который был ей совершенно неинтересен, но тем не менее существовал. Она инстинктивно уклонилась от ответа.

– Я не представляю себе, как он может это узнать, – сказала она.

– О, – сказал Никола, улыбаясь, – не от меня, моя красавица, и ты это прекрасно знаешь. Теперь, когда я открыл роль временно исполняющего обязанности между твоими приходящими любовниками, она кажется мне восхитительной. В самом деле восхитительной, – добавил он.

Он встал, подошел к Беатрис и обнял ее за плечи. Забыв о своем раздражении, о страхе, она машинально приникла к нему. В конце концов, Никола есть Никола. Он погладил ее по голове и отстранился.