Франсуаза Саган - Смятая постель

– Я куплю новую пластинку, если хочешь, – сонно сказал Эдуар, – наша совсем стерлась.

– Тем лучше, – сказала Беатрис. – Пожалуй, она начала приедаться, а? Тебе не кажется?

– Пожалуй, – так же сонно пробормотал Эдуар, все глубже погружаясь в запах ее духов, ее тепло, ее шею, – да, правда. Мы много ее слушали.

И он уснул, ему было хорошо. Он не знал, что Беатрис вдруг открыла глаза, что вопрос, который она ему задала, был все тем же, единственным вопросом.

Эдуар прошел паспортный контроль и встал на ступеньку эскалатора. Беатрис видела, как он исчезает в плексигласовой трубе, скорее пугающей, чем романтичной. Он обернулся к ней, помахал рукой, он был бледен; чтобы подольше видеть ее, он согнул ноги в коленях, почти присел на корточки. В толпе равнодушных пассажиров, привычных к тому, что их окружало, он, который рвался к ней, казался потерявшимся ребенком, которого оторвали от матери. Он умирал от желания, и это было видно, броситься против движения этой ужасной ленты, миновать изумленных таможенников и обрести спасение в объятиях Беатрис: спасение от Америки, разъездов, гостиниц, спасение от их разлуки. Беатрис держалась насмешливо, но, увидев, как Эдуар исчезает из виду, почувствовала на глазах слезы и комок в горле. Наконец исчезли из виду ботинки Эдуара, и Тони д'Альбре рассмеялась:

– Нет, это просто неслыханно: мужчина в его возрасте – и так уезжает! А когда подумаешь, что он совсем не знает Нью-Йорка… Как по-твоему, может, он всю поездку будет пятиться назад?

Беатрис не ответила. Они ехали по направлению к Парижу, к дому, к голубой спальне, где нет Эдуара и где стоит слишком большая кровать, которую они так долго делили вдвоем. Был час дня, шел дождь, и Беатрис знала, что в девять часов Эдуар, полумертвый от усталости, тоски и одиночества, позвонит ей из какого-то небоскреба. А пока, окруженный незнакомыми людьми, привязанный к креслу, он сидит в огромном самолете, не ощущая и тени радостного возбуждения при мысли о фотовспышках, приемах и тысяче мифов американской цивилизации – нет, он тосковал, сожалел о спальне с балконной дверью и облетевшем саде. Он был наверняка очень несчастлив. Понадобились объединенные усилия Беатрис, Никола, наконец вернувшегося, и Тони, чтобы убедить Эдуара ехать. «Не может быть и речи, – твердили они ему в один голос, – чтобы премьера прошла без автора, автор должен присутствовать хотя бы из соображений вежливости и либо поздравить, либо утешить своих исполнителей». Они втроем твердили ему одно и то же, но причины у всех были разные: Беатрис, чтобы узнать, устоит он или нет, Тони – потому что это была ее работа, а Никола – потому что на месте Эдуара он бы с радостью поехал в Америку, где не был давным-давно. Все трое твердили: «Путешествие пойдет тебе на пользу, ты приедешь другим человеком», и даже если один из них совсем этого не хотел, то это было незаметно.

Волнение от прощания схлынуло, Беатрис смотрела сквозь стекло на парижские улицы и вдруг почувствовала, что довольна. Ее возлюбленный, ее любовь летел сейчас навстречу возможному успеху, он будет скучать по ней и вернется влюбленным, как никогда. Она же эти несколько дней будет наслаждаться неведомым ей еще наслаждением – мыслями о своей любви, воспоминаниями и ожиданием. Будет с наслаждением мечтать о том, кто мечтает о ней. Это привело ее в прекрасное настроение, и, когда Тони д'Альбре предложила ей пойти пообедать вместе с Никола и несколькими приятелями, Беатрис вдруг почувствовала себя юной, свободной и общительной.

Они поздно пришли в ресторан, где Беатрис была встречена толпой старинных друзей или старинных любовников, которые устроили праздник в ее честь. Она с удивлением подумала, что вот уже полгода не видела ни души. «Конечно, – подумала она, когда обрадованный Никола обнял ее за плечи, – конечно, никто из этих мужчин не стоит и мизинца Эдуара». Но они были рядом, они были веселы, и их взгляды с приятностью напоминали ей, что она – женщина; нет, с Эдуаром она не забывала об этом, но в его глазах она была любимой женщиной, женщиной, созданной «для любви». И, зная, как она желанна для своего возлюбленного, который с каждой секундой был от нее все дальше, она чувствовала себя еще желаннее для всех этих полузнакомых мужчин, которые стояли так близко. Беатрис улыбалась, звонко отвечала, смеялась, кокетничала и слегка волновалась, снова став эксцентричной, прекрасной и дерзкой Беатрис Вальмон. Никола заметил ее радостное возбуждение и, несмотря на дружбу с Эдуаром, порадовался ему. С отъездом любовника Беатрис сбросила десять, нет, двадцать лет, и Никола казалось, что время не коснулось и его, что он так же юн, как и она. Что-то связывало их, достаточно осязаемое, хоть и подсознательное, так что Тони д'Альбре даже воскликнула: