Франсуаза Саган - Смятая постель

Никола сидел в кресле, чинно подобрав свои длинные ноги, и задумчиво смотрел на Беатрис. Болезнь, жар сделали ее похожей на тоненькую девочку-подростка, в ней появилась хрупкость, неожиданная для всегда такой высокомерной женщины-вамп. Она лежала в постели, смотрела на Никола, не видя его, а он впервые никак не мог развеселить ее.

– Чудно, – сказал он, – я тебя никогда такой не видел.

– Какой такой? – спросила она.

– Ну… безоружной, без меча и кольчуги.

Беатрис пожала плечами.

– Ты же видел меня даже голой, – сказала она.

– Именно в этом виде ты вооружена до зубов, – ловко ответил Никола ей в унисон. – И наиболее откровенна.

– Неправда, – сердито сказала Беатрис. – Я целомудренна, все чувственные люди целомудренны. Они никогда не целуются на людях и тем более не плачут.

– Можешь меня поцеловать – или поплакать, – пошутил Никола, – мы ведь одни.

Она рассмеялась чересчур громко и опустила голову. А когда подняла, глаза ее были полны слез.

– Эдуар больше не любит меня, – сказала она прерывающимся голосом. – Во всяком случае, не так, как раньше. Мне так горько.

– А-а, – сказал Никола.

Его привычный мирок вдруг разлетелся на куски, и пренеприятнейшим образом. Хватило бы и того, что Беатрис способна на чувства, но чтобы она в открытую признавалась в своем поражении – уже было чересчур. В то же время его удивило собственное беспокойство, его, который в последнее время хотел всей душой, чтобы господству Эдуара пришел конец и чтобы он стал его счастливым преемником. Неожиданная капитуляция Беатрис пугала его тем больше, чем меньше он видел причин для нее. Что же случилось с Беатрис? Неужели не свойственная ей слабость следствие возраста? Тогда это страшно жестоко. Потому что если стареет Беатрис, значит, стареет и он сам и скоро превратится, без прикрас и промедлений, в нечто непоправимо устаревшее; он увидит это в зеркале и глазах других людей: отыгравший актер. И Никола тотчас же решил сделать все возможное, чтобы избежать этого удара для Беатрис и для себя. Кроме взаимного влечения, их объединяли годы борьбы, общих дел, страхов и радостей, короче, годы дружбы.

– Ты ошибаешься, – твердо сказал он. – Эдуар тебя любит. Он любит тебя вот уже шесть лет, и он не изменился. Что такое он тебе сказал?

– Ничего, – сказала Беатрис, – в том-то и дело, что он ничего мне не говорил. Вернувшись, он говорит только об Америке, Бродвее, своих дурацких делах, словом, всячески важничает.

– Да нет же, – сказал Никола, – это не так, он никогда не важничает. Вспомни, ведь он никогда не был в тебе уверен, разве что когда вы в постели. А когда он вернулся, ты уже была больна, так? Значит, у тебя слабость, плохое настроение…

И Беатрис, которая и в самом деле считала невозможным заниматься любовью с Эдуаром больной, крикнула, забыв себя, а может, вспомнив роль:

– Он должен был меня изнасиловать!

Тут Никола разобрал безумный смех. Беатрис поняла, что ее занесло, и, разочарованная тем, что ей не удалось укрепить в своем доверенном сочувствие и беспокойство, разразилась рыданиями.

«Уже дважды за две недели, – подумала она, – я пользуюсь бумажными салфетками не только для того, чтобы снять макияж. Это серьезно…» Никола, которому сама мысль о том, что Эдуар мог быть грубым с Беатрис или что он ее насилует, показалась невероятно смешной, с необыкновенным трудом вновь принял серьезный вид.

– А что об этом думает Тони? – спросил он.

– Ты же знаешь, Тони не думает вообще… – сказала Беатрис. – Она ничего не видит, ничего не понимает, у нее не голова, а калькулятор. Эдуар приносит ей «столько-то», я – «столько-то», стало быть, мы вдвоем приносим «много». Раз мы любим друг друга, значит, мы счастливы… Идиотка! – добавила она своим прекрасным голосом, который снова стал звучным и терпким, и высморкалась.

Никола, довольный, вздохнул. Несчастливые женщины, которых он знал – бог свидетель, что были и такие, – ограничивались куда более узкой гаммой чувств. В их распоряжении всегда были три самые простые клавиши: отчаяние, сомнение, надежда. Рядом с их бесхитростной однотонностью полутона иронии или рефлексии казались манерными пастелями – и все же очень желанными пастелями. Но Беатрис, к счастью, оказалась чувствительной и к его настроению: увидев, что он развеселился, повеселела и она.

– В общем, хватит с меня, – заявила она. – Раз этот юный идиот доставляет мне неприятности, я мигом отправлю его куда подальше.