Джонатан Франзен - Поправки

Отец Сюзи, Эд Стерлинг, несколько раз подвозил девушек на Манхэттен, а потом августовской ночью Дениз возвращалась на велосипеде к себе домой и едва не наехала на Эда – он стоял возле своего «БМВ», покуривая «Данхилл» и дожидаясь ее. Он работал юристом в шоу-бизнесе. Эд Стерлинг заявил, что жить не может без Дениз. Она спрятала велосипед (чужой, между прочим) в кусты. За ночь, пока она спохватилась и вернулась за велосипедом, его успели украсть, и, когда Дениз клялась законному владельцу, что заперла велосипед на цепь у обычного столбика, ей уже следовало бы догадаться, что она ступила на тонкий лед. Однако ее чересчур возбуждали чудеса, которые она проделывала со Стерлингом, удивительная гидравлика и физиология его желания. Вернувшись к сентябрю в колледж, Дениз поняла, что кухня привлекает ее гораздо больше, чем гуманитарный факультет. Какой смысл трудиться над дипломом, который прочтет один лишь профессор?! Нет, ей требовалась широкая аудитория. И разве справедливо, что университет укрепляет в ней чувство стыда за полученные привилегии и преимущества, а счастливчиков, принадлежащих к какому-нибудь меньшинству, начисто освобождает от вины? С нее и так хватает вины и стыда! Почти каждое воскресенье Дениз ездила из Нью-Джерси в Нью-Йорк, с пересадками на дешевых, медленных пролетарских электричках. Ей пришлось привыкать к параноидальной манере Эда Стерлинга общаться по телефону (звонил только он), привыкать к изменениям планов в последнюю минуту, к постоянному напряжению, к беспокойству по поводу его достижений (аж желваки на скулах играли), не говоря уж о том, как неприятно ей было таскаться по дешевым этническим ресторанчикам Вудсайда, Элмхерста и Джексон-Хайтс, лишь бы избежать встречи со знакомыми Стерлинга (запуская обе руки в густые, словно мех норки, волосы, он частенько напоминал ей, что на Манхэттене знает всех и каждого). Пока ее возлюбленный боролся со своими страхами, не зная, решиться ли на очередное свидание, Дениз лакомилась уругвайскими отбивными на косточке, китайско-колумбийскими тамале, рачками размером с ноготь в красном тайском карри и русским угрем, копченным на ольховых углях. Красота и совершенство западавшего в память блюда искупали почти любое унижение. Но она так и не избавилась от стыда из-за украденного велосипеда, из-за того, что «искренне» настаивала: «Нет-нет, я заперла его на цепь у столбика».

Третий роман с мужчиной вдвое старше ее закончился браком. Дениз решила избавиться от сопливого либерализма. Бросила колледж, целый год работала и копила деньги, съездила на полгода во Францию и Италию, а по возвращении в Филадельфию устроилась в вечно переполненной столовой (макароны и рыба) в стороне от Кэтрин-стрит. Набралась опыта и предложила свои услуги кафе «Луш» – в ту пору это заведение переживало пик популярности. Эмиль Берже нанял ее сразу же за красивые глаза и умение работать ножом. Не прошло и недели, как он жаловался ей на недостаточную квалификацию всех сотрудников, кроме них двоих.

Заносчивый, сардонический, преданный Эмиль стал для Дениз желанным прибежищем. С ним она чувствовала себя взрослой. Он говорил, что первого брака ему хватило за глаза, но послушно повез Дениз в Атлантик-Сити и (говоря словами «Барбера д'Альба», [73] «Барбера д'Альба» – красное итальянское вино. которое она пила, когда делала ему предложение) превратил ее в порядочную женщину. В кафе «Луш» они стали партнерами, опыт перетекал из его головы в ее. Оба посмеивались над своим давним претенциозным соперником – «Ле бекфен». Не раздумывая, приобрели трехэтажный особняк на Федерал-стрит, поблизости от Итальянского рынка, среди смешанного белого, черного и вьетнамского населения. Они обсуждали оттенки вкуса, словно марксисты – грядущую революцию.

В конце концов Эмиль научил жену всему, что сам знал, и тогда она в свою очередь попыталась чему-то научить его, – не обновить ли малость меню, если ты не против, попробуем подать это с овощным гарниром и добавить щепотку тмина, если ты не против… Тут-то она и уткнулась в ту стену насмешки и давно закаменевших убеждений, которая казалась ей надежной защитой, пока сама Дениз оставалась по другую сторону. Она чувствовала себя более опытной, честолюбивой, изголодавшейся, чем ее седовласый муж. Казалось, в круговороте работы и сна, сна и работы она так стремительно старела, что обогнала Эмиля и сравнялась со своими родителями. Тесный мирок, в котором они с мужем круглосуточно, дома и на работе, были вместе, выглядел копией родительской вселенной на двоих. В ее молодых бедрах, коленях, ступнях завелись старческие боли. Руки покрылись стариковскими морщинами, вагина усохла, Дениз обнаруживала у себя возрастные предрассудки и привычки, она невзлюбила молодежь, компьютерных потребителей с невнятной речью. Потом она сказала себе: «Я слишком молода, чтобы чувствовать себя старой». И давно загнанное в подсознание чувство вины с визгом вылетело из своей пещеры на крыльях летучей мыши, ибо Эмиль по-прежнему был верен и себе, и жене, к тому же ведь именно она настояла на браке.