Александр Терехов - Каменный мост

Надо мной летали комары, а повыше кружили чайки. Рай – все приехали счастливо жить. В каждом подвальном окошке, на каждой веревочке над голубятней, на гаражных воротах и сарайных дверях сушатся плавки и купальники. В отгороженных уголках под табличкой «сладкая вата» темные люди прядут неспешно, и снежная пряжа в их руках собирается в кокон, напухает в папаху. Отъезжающие фотографируются в обнимку в усадебной беседке со скульптурой полуодетой греческой женщины – скульптура с брезгливым видом отвернулась от собравшейся очереди.

Вечером на набережной водители и захолустные инженеры с мрачным достоинством исполняют под караоке песни про воровскую долю, почти всегда поминая «девочку» («нету силы забыть»), мимо снуют бледные официантки в матросских костюмах из кафе «Морячка».

Как всегда, жаль одиноких девушек, возвращающихся в сумерках в снятые комнаты в лучших нарядах, – побродили вдоль по набережной, посмотрели на цены, послушали музыку и – на оплаченное койко-место, домой. Как всегда, хочется приехать сюда на подольше, хочется любить всех этих девушек. Хочется невозможного.

На пляже панамки, похожие на бумажные кораблики. Загорают девушки, выставив под солнце изнанки бедер с красными прыщами и кровавыми следами депиляционных усилий, и тети с волосатыми поясницами. Выходят из воды красавицы, с привычной строгостью вглядываясь в заинтересованные лица. Пьяный лежит в прибое лицом вниз, волочась по камням, как водоросль среди плавающих окурков.

Я попытался расколотить галькой персиковую мокрую косточку, и она улетела над пляжем крупнокалиберной пулей, страшно отразившись от бетонной стены набережной, чуть не убив мальчика сорока лет с праздником под трусами; полистал газеты: ожила статуя богородицы; вздохнул, поднялся, лабиринтом пробрался к лестнице меж полотенец, одеял и животов, ожидаемо споткнувшись о сонную, беззащитную ногу, обогнул две надувные горки – с них врезались в воду подростки и молодежь, отдал старушке, дежурившей у искомых кабинок, пятьдесят украинских копеек и медленно отмотал полтора метра туалетной бумаги на глазах у красавиц, раскинувшихся вокруг бассейна на лежаках.

Семнадцатого июня в Мексике приземлился самолет с новым имперским послом. Уманский, пенсионер, отпылившийся два года в членах коллегии Наркомата иностранных дел, заведуя цензурой, возвращен императором в железные и должен переносить огонь. Он отказался от любимой женщины. Он сжег дочь, убитую неизвестным (на момент отлета, да и сейчас), умчался из крематория на аэродром, спасая остатки будущего, – урна с прахом осталась на помойке. Очевидец, поверхностно знавший Костю, сообщил нам: «Из самолета вышел другой человек» – на фото Уманского легко опознать: погрузневший, короткошеий, в добротном широком пальто, в окружении флотских фуражек со сдержанным, брезгливым любопытством рассматривает встречающую суету, отвернувшись от кинохроники и дам со сложно-уложенными волосами на затылках, пока не вступили духовые инструменты; неподалеку горбоносая женщина в шляпе с черными лентами – Раиса Михайловна?

– Через полгода буду говорить на испанском, – пообещал, представляясь президенту; в октябре раскатал первую речь (дарил местному дирижеру партитуру Седьмой симфонии Р-ова): «Седьмая – послание с полей сражений, выражающее веру в человека и его великое будущее» – Уманского послала империя, теперь он мог выжимать воду из камней.

Смерть Нины Уманской наметилась еще за три года до цветов на аэродроме – император, заглянув куда-то нечеловечески далеко, вдруг велел ближним: принесите все, что у нас… по Латинской Америке. Особенно – Мексика. Что могли принести (отношения разорваны в 1930-м, спасавшегося в Мексике Троцкого зарубил парень, отказавшийся назвать свое имя, империю ненавидят) – население, площадь, партии, промышленность – несколько цифр на бумаге, подбрюшье американцев, – но ему хватило, император больше не сводил глаз с того континента, словно решив: нам туда. А Мексика (в донесениях людей правды она называлась «Деревней») русским удивительно подходила, и как ни велел император забыть о мировой революции, любой московит (Чичерин, Пестовский или апостол свободной любви Коллонтай), очутившись в Мексике, слал в Инстанцию пьяные телеграммы: обнаружена «Россия американского континента»! вот кому – руководящую роль в борьбе с империализмом, отсюда подожжем США: здесь революционная ситуация, государь, все накалено: католики, военные, националисты, беглецы из Испании (наши, проверенные люди), эмигранты-поляки, голод, нищета, кучка богатеев… поставки в Штаты стратегического сырья, трудовые массы… вернуть нефтяные компании казне, в президента уже стрелял лейтенант Рохас… полтора миллиона голосуют за фашистов, но целая псарня левых… чего ждем, государь? Через десять месяцев Костю признали самым популярным дипломатом Мексики, еще через три – американцам показалось, что мексиканский президент полностью выполняет указания обаятельного Константина Александровича, получаемые во время совместных конных прогулок, – симфония зазвучала.