Александр Терехов - Каменный мост

Моя жизнь. А что такого особенного в моей жизни? Ее все равно что нет. Я не придумал, что ответить, лень. Алена распахнула дверь.

– Из-ви-ни-те! Я не помешала? – красная морда, жадные глаза – все ощупать: что, как? – вынюхать. – Маша! Найдите время разобраться на вашем столе! Устроили помойку! Вам платят не за то, чтобы вы торчали в этом кабинете размалеванная, как кукла! …Мой милый, мой любимый, что эта… все время у тебя? Что вы тут реша-али? Подожди-ка! – Алена комедийно попрыгала к двери, захлопнула; жалко играя губами, вернулась, обогнув стол. – Ты так устал… Так много работаешь. И днем, – она хрипло хохотнула не своим голосом, – и ночью, – она старалась выглядеть довольной, вдруг: потрогай у меня там, и я полез, переступая пальцами по стерне двухдневной щетины – она шептала: ну как там? – мяконько? – Когда прилично вытащить руку, чтобы отстали и отпустили, – я тер, втыкал, стараясь не расцарапать ногтями, пока ей не показалось: достаточно. Куда бы деться насовсем. Скорее уехать.

Конвой готов – Алена ждала в машине, обозленная и почерневшая: что могло… Проверила мою почту? Я оглянулся на бег каблуков и собственное имя – секретарша. Что? что? что?!

– Хотела напомнить – Александр Наумович ходил на обследование. Поговорите с ним, пожалуйста…

– Купите на завтра один билет, самолет, Симферополь, вот паспорт. – Чуть не добавил: полетите со мной?

В прохладном полумраке, сделанном добрыми руками, избавленный от галстука и пиджака, Гольцман полулежал на диване, пролистывая папки с наклейкой «Мексика» на корешках – не ожидал, что я вернусь, – и благодарно улыбнулся:

– Напрасно ты… Вроде все в порядке. Пришлось обследовать толстую кишку. Обследование болезненное. Врач посмотрел… Сказал: ничего нет, «Я ничего такого не вижу», – Гольцман удовлетворенно улыбнулся. – И я как-то сразу успокоился. Я тебе не говорил, но когда каждый… Когда начали худеть? когда начали слабеть? когда? когда? – Гольцман резко выпрямился, словно показывая свою силу. – Я не слабею! Это терапевт меня поначалу напугал. В анализах низкий гемоглобин. Похоже на очаговое поражение печени. Или скрытую форму гепатита.

– Ну теперь-то все?

– Да. Для гемоглобина гранаты ем – Маша принесла, препараты железа куплю. Но врач посоветовал все-таки сходить в межрайонную поликлинику, посмотреть поглубже. Он смотрел сантиметров двадцать-тридцать кишки. А там есть какая-то японская штука, не надо на коленках, лежишь на боку. Обследоваться не помешает.

Я посидел с ним положенное, трижды ответив по телефону Алене, она молчала до дома, но дальше уже не ждала.

Ты любишь меня? Ты возвращался кому-то позвонить? Почему она так обращается к тебе? Кто? Не строй из себя дурака, ты же понимаешь, о ком я говорю. Почему она бежит за тобой по улице? Ты хочешь жить один? Может быть, тебе действительно лучше одному, и то, что я сделала… то, что совершила… весь этот ужас… Скажи: ты любишь меня? Кто тебе звонил вчера вечером? Почему тогда ты ушел говорить на кухню и дверь закрыл? Где ты был днем? От Кирпичникова вы ушли в двенадцать, а на работу ты приехал в три. У тебя был отключен телефон – я знаю, что это значит!!! Это никогда не кончится! Я не могу с этим жить. Меня просто не хватит на это! – Она плакала, отталкивая мои руки, потом плакала еще, обняв меня, потом целовала, еле уговорил погулять, пока не стемнеет. Мы ходили по парку вдоль Больших Академических прудов, я все время думал, о чем поговорить еще, если наступит тишина, а завтра без предупреждений вырваться и улететь в Феодосию.

Утром я двигался с бесцельной замедленностью, чувствуя себя щепкой, плывущей сонной, пустой дорогой в Шереметьево и дальше: от паспортного контроля до таможни, предопределив себя на многие часы вперед.

Из иллюминатора дуло, стена салона покрылась холодной росой.

Синяя портьера, скрывающая стюардесс, по-театральному волнующе колыхалась, ругалась всем недовольная вечная тетка из бизнес-класса, навьюченная пакетами «дьюти фри». Я почитал инструкции и почувствовал себя ничтожеством перед «расстегнуть ремень, выдернуть за тросик шпильки из штырей чехла и вытолкнуть трап наружу».

Трансфер в виде дохлого «Москвича» – водитель дорогой в Феодосию (равнина, затем татарские холмы) рассказывал советскую старину: базы подводных лодок, выдерживали прямое попадание термоядерной бомбы! – добавил:

– За голубые плавки во время «оранжевой» революции могли избить. – И простился: – Добавишь двадцаточку? Чтобы отдыхали вы хорошо, а умирали еще лучше!