Владислав Дорофеев - Выкидыш

Въехав в Ингушетию, Магомет отдал мне свой автомат, мол, все, здесь не так опасно.

По дороге, уже после поворота на аэропорт в Слепцовский, слева кладбища, справа село. На этот счет есть местная шутка: слева живут хорошие люди, справа – плохие.

Где-то здесь началась чеченская война в 1995 году. В селе Гази-Юрт, из одного дома у дороги по военной колонне выстрелили из автомата, вертолеты сопровождения тут же накрыли дом ракетами, тогда погибло семь человек.

111196. Абсолютная нереальность происходящего. В Грозном война, армейские коптилки, темный город, в Назрани горячая воды в кране, хрусталь в ресторане, меню из нескольких десятков блюд, красиво и стильно одетые люди, „Мерседесы“. Гостиница „Асса“ на берегу пруда, направо от нее вдоль берега дугой уходят особняки. Гостиница „Асса“ – это от названия ингушской реки Асса.

За два дня я привык к оружию, уже странен человек без автомата.

Недалеко от Назрани строится новая столица Ингушетии – Магас. Новая столица строится на месте древней столицы в 8–9 веках.

Пока Чечня воевала, Ингушетия строилась.

Ингуши говорят, лишь бы не было войны, а мы все построим.

Село Нестеровское, в 60 км от Назрани, почти на границе с Чечней, здесь югославы строят кирпичный завод.

Так вот еще месяца за два до гибели Дудаева, одновременно с Дудаевым югославы говорили по спутниковому телефону, и ракета угодила в базу югославов. Расстояние между югославами и Дудаевым было примерно 12 км.

Перед началом войны руководители всех северокавказских регионов еще осенью 1994 года подписали документ о необходимости насильственного наведения в Чечне конституционного порядка, кроме Аушева.

Ингуши воевали в Чечне, бамутский фронт держали только ингуши.

Чингисхан, начальник строительства газотурбинной электростанции в Ингушетии. Жил в Грозном, забрали 7 января 1995 года люди в масках. У него в квартире тогда хоронились еще четыре семьи, семидесятилетняя русская старуха просила на коленях не трогать меня, ее швырнули об стену. Вывели меня во двор, привязали к дереву, рядом уже истекал кровью труп парня соседского, сняли с меня часы, перстень, начали бить. Спасли пьяные офицеры, которые подъехали на БТР. Меня отвезли в фильтрационный лагерь, держали восемь дней в вагончике без еды, били каждый день, сломали несколько ребер, нос, били в пах, мол, подпиши бумагу, что „ты боевик“, тогда восемь лет тюрьмы, иначе расстрел. Тех, кто подписывал, увозили и их больше не видели.

Русские рабы есть не только в Чечне, но и здесь, например, у брата члена Совета Федерации Иссы Костоева живет семидесятилетняя старуха, которая спит с коровами.

Улетать я решил из аэропорта Минеральных Вод, утром стартовал на переполненном автобусе из Назрани, на всем пути нас несколько раз останавливали, досматривали документы. В последний раз перед аэропортом, у всех моих спутников ингушей забрали паспорта и повели в будку, а мне паспорт вернули сразу.

При посадке в самолет, во время личного досмотра, у меня зашел спор с досмотрщицей с отвисшей губой и вторым подбородком, которая заявила по поводу моей любимой фляжки с виски, что это нестандартная упаковка, поэтому нельзя в самолет, я ответил, что-то вроде того, что, мол, почему во Франкфурте-на-Майне можно, а здесь нельзя. В самый разгар спора подошел милиционер и затребовал мой паспорт, в котором ему не понравилось огромное число штампов о прописке. Лишь после предъявления журналистской пресс-карты, после которой милиционер хмыкнув. – „Журналисту можно. Валяй.“, – я заполучил обратно фляжку с виски.

111296. Поразительно. Я побывал в Чечне, чего-то там видел, но это будто проскочило в какую-то дыру памяти, сознание слегка остановило свой недремлющий взор на происходящем вокруг и все. Собственно, я там пережил настоящий шок, которому еще нет названия. Это потрясение. Все встало на свои места: Ковалев, Ельцин, военная и силовая верхушка страны, журналисты, отдельные граждане, чьи-то высказывания и т. д.

На меня сильное впечатление произвела сама атмосфера жизни там, уровень общения, степень близости и человечность. Брат – как любимое и самое важное слово мужчины. Конечно, к нам относились – как к врагам. Люди, которые затевали войну, тем паче воевали, с нашей стороны, очень много не читали. Поэтому им непонятен на уровне слов и философских категорий, ни образ жука в разворошенном муравейнике, ни коллективное сознание маленькой нации, ни тейповое-родовое сознание, ни степень психологической сближенности народа во время опасности. И чем враждебнее к ним, тем враждебнее они. Их родовое сознание и осознание себя в этом смысле – невероятно естественный принцип жизни, давно нами забытый и утерянный. Пусть это дикость, пусть невежество – это страсть, почти забытая нами. Это как угли, чем сильнее в них дуть, тем сильнее они будут разгораться.