Владислав Дорофеев - Выкидыш

Кстати, когда Дудаева убили (в апреле 1996 года), то его окружение сутки скрывало смерть президента, но потом кто-то сказал, мол, что мы делаем, народ нас потом и обвинит в убийстве Джохара, и он позвонил корреспонденту ТАСС Шарипу Асуеву, рассказал о смерти президента.

Любимые слова рыжего плюшевого клоуна – „черт“, „туфта“. Кстати, и.о. президента Чечни Зелимхана Яндарбиева в Ингушетии называют ничтожеством.

Дудаев уже мифологическая фигура. Есть легенда, как однажды ему встретился чеченский солдат в рваных ботинках, Дудаев отдал тому свои ботинки, и сам пошел босиком.

Вечером мне сказали, что поедем в сауну. Подумал, шутка. Но, действительно, мы проехали на машине сквозь бездонную и бездомную ночную и страшную часть города, подъехали к воротам с фанерной табличкой „сауна“. Внутри оказалась нормальная парная, бассейн, водка, соленая капуста, задушевный разговор. Например, о том, как заместитель министра МВД Чечни сам видел, как БТР раздавил „Жигули“ с пассажирами и уехал. Но затем выключили свет.

121096. Грозный и Чечня похожи на муравейник, муравьиный дом, в котором все приходит в движение, стоит вторгнуться в его пределы, потревожить его границы. Никто никому никаких команд не отдает, но все придет в согласованное движение отпора. Как в „Неукротимой планете“ Гарри Гаррисона, все подчиняются единому инстинкту самосохранения, который и руководит всеми. Чечня, подчиняясь единому инстинкту самосохранения, превратилась в единый организм, который живет не по политическим или экономическим, но по законам природы, руководствуясь инстинктом жизни.

Это – дыхание жизни, это просыпается естество человека и нации. В момент, когда просыпается национальный инстинкт самосохранения, все становятся – как один, один – как все. Чувствовать и мыслить начинают едино.

В сосновом лесу можно встретить огромные муравейники, метровые, а иногда и выше, кучи, покрытые сосновыми иголками. Попробуйте потревожить, начнется невероятная внешняя суета. Понятно, что лесной муравейник победить нельзя, только разве весь уничтожить, полностью.

Я не хочу быть захватчиком. Мир в обмен на территории. Почему нынешняя власть сделал меня захватчиком и врагом в глазах народов. Не хочу. Там в Чечне меня мучило чувство стыда за содеянное, я виноват за то, что так произошло. Мне не нравится, что там все происходило от моего имени.

У меня нет сил, мне больно за Россию, за Чечню, за себя. И я – одна из причин произошедшего.

Россия еще не осознала произошедшее, а надо бы. Вернулся кошмар 1944 года, когда с Северного Кавказа выселили более двухсот тысяч чеченцев, ингушей, кабардинцев, лезгинов. Практически все, кому сейчас за сорок, родились в Казахстане.

С чеченцами придется договариваться.

Это была грязная война. Мы все участники грязной войны, потому как мы выбрали власть, которая устроила эту войну.

Ясно, что ввод войск в Чечню – это была ошибка. Но все войны кончаются миром. Всем сторонам надо искать будущее. Но чеченцы заложники идеи о независимости. А русский политик, который подпишет мир с Чечней – это политический труп, каковым и стал Лебедь. И потому обе стороны не ищут точек соприкосновения, но натыкаются на два слова – независимость и суверенитет.

Но есть же мировой опыт. Израильский: мир в обмен на территории, Китай + Гонконг: одна страны – две системы.

Да, и не одна мы уже страна. Мы с Чечней не едины. У нас уже даже иной архетип войны. Когда в России говорят о войне, вспоминают ВОВ, а в Чечне начался иной отсчет времени, там война – это война с Россией в 1994-96 года, которая к тому же разбивается в чеченском сознании на две военные кампании: декабрь 1994 – июнь 1995 и август 1995 – август 1996, когда чеченцы захватили Грозный, блокировав в городе большую группу войск. Для чеченцев эта война вполне соизмерима с Великой отечественной войной для нас, тем более, что для чеченцев война 1941-45 годов – уже не отечественная, у них свою отечественная – с Россией.

Последний взгляд на Грозный. На ночном рынке горящий фитиль в сплющенной гильзе от снаряда.

Мои спутники, ингушские милиционеры, которые по приказу ингушского министра внутренних дел приехали за мной из Назрани, до границы с Ингушетией молчат, один сжимает руль, другой автомат, и только наяривает из магнитофона рок. Один автомат у Магомеда, а второй слева от меня на сиденье, упираясь мне в бок острой мушкой. Время от времени, я трогаю холодной метал, и теплеет на душе.