Владислав Дорофеев - Выкидыш

Цель там и там одна – фиксация своей потребности, реализация, путем материального изображения своей внутренней задачи. Различие начинается на уровне содержания самой задачи. В первом случае – создание одного из основополагающих образов любви – образа Богоматери, во втором – делается попытка создания образа денег: финансовой столицы мира, которая находится в центральной части Нью-Йорка, в районе улицы Wall street. Но цель одна – исследование и познание своего внутреннего мира, через развитие своих внутренних ощущений, то есть себя.

Образ Богоматери – это также один из образов окружающего мира. Ибо это изображение духовного, незримого мира, окружающего человека после рождения, частью которого человек и является. Образ района Wall street – это образ денег, образ финансовой столицы.

Картина «Мадонна с младенцем» – это изображение нематериального представления человека о нематериальном мире материальными средствами. Высокая задача.

Картина «Wall street» – это изображение нематериального представления человека о материальном мире материальными средствами. Снижение градуса задачи. Но по необходимости. « Wall street» – в общественном представлении – это мир денег, и этот мир уродлив, а уродливый мир требует уродливых средств для своего воплощения. Что и имеем.

Эпоха Лукаса Кранаха – это жестокая эпоха, эпоха инквизиции и войн, святости и преступности, крови и рабства. В такие времена человек совершенствует свой внутренний мир, постигая его, развивая, исследуя. С помощью изобразительного или словесного искусства, которое в эпоху обесценивания индивидуальной человеческой жизни гармонично, величественно, вечно, часто празднично. Спустя пятьсот лет, в самые жестокие годы большевистского правления в России, когда жизнь человека совершенно обесценилась, и насилие над человеком со стороны государства сделалось столь же привычным, как и в пятнадцатом веке, – искусство вновь празднично, гармонично, величественно, обращается к вечным ценностям.

В эпоху комфортной материальной жизни, которая наступила на Западе со второй половины двадцатого столетия, обнаруживается иная зависимость между внешним и внутренним мирами. Искусство эпохи общественного комфорта – примитивно, безмозгло, бесформенно, сиюминутно. Хоть что-то напоминает человеку о бренности жизни.

Потому как гениальность в творчестве – это та самая единственная деталь, повторяющаяся во всем творчестве, во всех творениях, узнаваемая, которая делает узнаваемым творца, и которую называют – творческим почерком человека, мастера, художника и пр.

Например, в поэзии – это особая интонация, тональность, некоторый набор приемов и образов, все вместе это и выразится в единственной узнаваемой детали, которая становится узнаваемой и которая определяет мастерский художнический почерк гениального поэта.

В живописи (Дали), в скульптуре (Роден), в архитектуре (Гауди) – эту деталь мастера, этот почерк определить проще, для восприятия – это легче. Хотя, конечно, Микеланджело, Рублев – выше детали, у них все узнаваемо, все дышит гениальностью, все – ясность, прозрачность, единственность бытия, все – почерк, все – особенность.

Почерк мастера важен не сам по себе, но лишь как завоевание нового качества в познании человека и мира. Так называемый творческий почерк, авторская деталь – это и есть новое качество в творчестве – в литературе, изящной словесности, живописи, скульптуре, зодчестве и пр.

Деталь не может быть формальным приемом. Точнее, может, но этого недостаточно для определения мастера, а главное, этого мало для достижения мастера, но и этого вовсе недостаточно для завоевания нового качества в творчестве.

Одним словом, должна быть узнаваемость стиха, узнаваемость творчества, узнаваемость почерка. Творческая узнаваемость – это один из немногих, и, пожалуй, самый простой и самый доступный формальный признак мастера, гения, истинного творца, настоящего качества.

Назначение искусства одно во все времена – исследование мира, материального и нематериального. Грань же между внешним и внутренним мирами человека чаще провести или невозможно, или глупо. Поэтому бессмысленно искать ответ на вопрос: какие миры человек исследует с помощью картин/икон/скульптур – внутренний или внешний.

А потому именно в одном шаге от выхода из museum Ludwig правомерен вопрос: «С чем мы заканчиваем второе тысячелетие, с чем мы завершаем двадцатое столетие? Каковы результаты? Каков завет?»