Юрий Козлов - Реформатор

Никите показалось странным, что это — одиннадцатый час. По идее это был глухой предрассветный — третий или четвертый, когда (по медицинской статистике) происходит больше всего (естественных) смертей. И, вероятно, подумал Никита, (неестественных) ускользаний от смерти.

Воля к смерти и воля уйти от смерти (не путать с волей к жизни) противоестественно соединились в этом часе, и человек как бы материализовавшийся из горького воздуха этого часа был одновременно обречен и исполнен надежды, нереален, как рассветный призрак и тверд, как идущий на последний и решительный бой воин, одним словом, был как то самое ничто, которое может обернуться смертью, и все, которое может обернуться жизнью.

Никите крайне не понравился этот, напоминающий паука, ткущего… неизвестно из чего (смерти, жизни, а скорее всего из смерти и жизни одновременно) паутину, человек. Он походил на паука, несмотря на то, что был высок, строен и в общем-то по-мужски красив, ибо нет на земле существа более целеустремленного и волевого и беспощадного, нежели паук. Паук (или это только казалось Никите?) зарождался в его непроглядных зрачках, выползал из зрачков на лицо, а там уже и все тело его становилось паучьим. При том, что он, вне всяких сомнений, оставался человеком и наверняка нравился женщинам, которые, как известно, составляют большую часть имеющих право голоса (избирать и быть избранными) граждан России.

«Ты не поверишь, — сказал Савва, — но его зовут Ремир».

«Почему не поверю? — удивился Никита. — Очень даже поверю. Он… воплощение мировой революции?»

«Революции… коллективного сознания, — странно пошутил Савва, — если, конечно, можно считать революцией конституционное приведение коллективного сознания к элементарному — ему же, сознанию, на пользу — порядку. Ты знаешь, эти два парня, — кивнул на десятый и одиннадцатый сектора, — представляются мне наиболее перспективными. Тебе, как я понял, больше нравится»…

«Десятый», — решительно подтвердил Никита.

«Почему? — удивился Савва. — Он ведь тоже, — посмотрел на одиннадцатого, — не чужд, ох, не чужд презренному металлу. Хотя, конечно, относится к нему по-другому. Видишь ли, металл для него не смысл, а инструмент, как и положено любому изделию из металла. Если ты с ним подружишься, денег у тебя будет… сколько хочешь. А главное, — понизил голос, — тебе не надо будет тратить время, чтобы их зарабатывать».

«Не знаю, — честно ответил Никита. — Там, где деньги, там хоть… что-то. Где денег нет, там… ничто. Наверное, — добавил, подумав, — при нем, — кивнул на одиннадцатого, — будут какие-то другие, не работающие, то есть не обеспеченные, пустые деньги».

Двенадцатый час как раз и был пуст, как эти самые предполагаемые деньги.

«А кто здесь?» — растерялся Никита.

«В том-то и дело, что никто, — ответил Савва. — Вопрос, видишь ли, ставится так: кто войдет в этот час, тот пребудет… скажем так, почти что вечно. В смысле, на наш с тобой век точно достанет».

«Слово, да пребудет вечно», — ни к селу, ни к городу вспомнил Никита девиз не то завершившейся, не то еще не начавшейся (по ТВ во всяком случае о ней не говорили) конференции российской словесности, вытянутый на полотнище через переулок, по которому они проезжали к Кремлю.

«Произнесенное или письменное?» — уточнил Савва.

«Письменное, какое же еще?» — удивился Никита.

«Где-то я читал, что живым может быть только произнесенное слово, — сказал Савва. — А письменное слово — всего лишь труп, а может, мумия произнесенного. Когда человек потерял контроль над сущностями? Когда была изобретена письменность, то есть слова обрели отдельное от их автора существование. Вот почему написанные слова — суть трупы… или мумии, не знаю, живой речи. Всем же известно: к мумиям лучше не соваться».

«Одиннадцатый тоже так считает?» — поинтересовался Никита, хотя и был уверен, что да, именно так и считает.

«Понятия не имею, — усмехнулся Савва. — Я… видишь ли, с ним не знаком».

«Если написанные слова — трупы или мумии произнесенных, — заявил Никита, — то тогда вот этот, — ткнул пальцем в одиннадцатого, — труп или мумия десятого».

«Ну да, — усмехнулся Савва, — диктатура, порядок и государство — труп, он же мумия, свободы, денег и творчества. Истина же, как водится, где-то посередине».

«Ну так и дай ей возможность восторжествовать», — тихо произнес Никита.

Он понял вдруг, что категорически, до дрожи в пальцах, как если бы хотел вцепиться ими в горло брату, не согласен с Саввой относительно того, что в России нет жизни и воли. Жизнь и воля ощущалась повсеместно — в солнечном свете и свете звезд, в его, Никиты, мыслях, даже… недавно, а точнее, вчера ночью, в горячем лоне Цены наличествовала такая ошеломительная воля к жизни, странным образом материализовавшаяся в двойную девственность, что у Никиты не было сомнений: если бы к этой жизни и этой воле, да еще самую малость денег…