Юрий Козлов - Реформатор

«Нет прощения? — усомнился Никита. — Где нет? Где нельзя проверить — там, может, и нет. А в земной жизни — еще как есть. Да история человечества скользит по слезам “малых сих”, как колумбова каравелла “Санта-Мария” по Саргассову морю»!

«Я сказал, нет прощения от Бога», — уточнил Савва.

«А от кого тогда есть?» — спросил Никита.

«А от того, кто правит… даже и не миром, а… вакуумным насосом идей, химически очищенных от жалких или величественных — не суть важно — человеческих страстей. От того, — понизил голос Савва, — кто, в отличие от Бога, не видит, точнее не ведает разницы между добром и злом, между живым и мертвым. Кто походя сжигает галактики и раскалывает как орехи электроны, кто изначально и конечно пребывает вне человеческих — житейских, нравственных, политических, экономических, демографических, социальных и прочих — проблем».

«Кто же это? — полюбопытствовал Никита. — Или… что?»

«В том-то и дело, — усмехнулся Савва, — что нет этому определения и объяснения, которые бы мог вместить человеческий разум. Я думаю так: это — все, что не человек и не Бог. Бог — все, что не это и не человек. Человек — все, что не это и не Бог. Как ни крути, — вздохнул Савва, — а опять получается троица».

«Бесконечность, она же Вечность?» — предположил Никита.

«Это лишь одна из составных частей, — возразил Савва. — А всего их три — опять троица! — бесконечность, она же Вечность, одиночество и отчаянье».

«Если эта сила знает, что такое одиночество и отчаянье, значит она знает разницу между живым и мертвым», — заметил Никита.

«Ровно настолько, чтобы генерировать идеи, — ответил Савва, — которые внутри этих трех точек могут приобретать какие угодно конфигурации, в том числе и доступные пониманию человеческого разума. Человек, к примеру, видит звезды, но не может взять в толк, что они отнюдь не украшение ночного неба, даже представить себе не может, что, собственно, происходит вокруг, внутри, на этих звездах». — Глаза Саввы горели тем самым — фетовским — огнем. Никита подумал, что старший брат давно поместил себя внутрь непотребного треугольника, из которого, по его мнению, выходили чистые (как ничто) идеи, а по мнению Никиты, лезла разная умозрительная дрянь, изрядно осложняющая (а то и отнимающая) человеческую жизнь. Измученная душа Саввы, утратив чутье и ориентиры, металась по (сродни дантовму аду) треугольнику, предбанником которого являлись мнимые часы мирозданья, на манер сломанной (как стрела о крепкие доспехи) секундной стрелки. Впрочем, Никита столько уже раз убеждался в том, что брат безумен, что с недавних пор ему началось казаться, что безумен он, а брат, напротив, нормален. У Никиты не было ни копья, имя ему было никто, а брат ездил на джипе, шуршал в кармане долларами, конструировал недешевые, надо думать, идиотские виртуально-игровые часы, в то время, как учителям и врачам не платили зарплату, пенсионерам по всей великой России задерживали выплату пенсий.

Видимо, ближе к двенадцати фантазия Саввы начала иссякать. А может, начал поджимать бюджет, слишком уж он размахнулся в предыдущих секторах.

Десятый час был исполнен в стиле «фэнтази», напоминал виртуально-магический аттракцион в (дорогом) Луна-парке. С одной стороны этот час представал ничем, светящейся, как экран без изображения, пустотой, с другой — всем, чем угодно. Светящаяся пустота, как некая праматерия, была готова исполнить любой мысленный заказ, принять любое содержания Это был час-клип, час-ТВ-ролик, час исполнения желаний, точнее реализации материальной составляющей сознания, наполнения конкретным содержанием проносящихся как поезда в тумане потаенных и не сильно потаенных мыслей… о чем? Никита знал о чем: о деньгах — краеугольном камне земной цивилизации и (увы!) человеческой жизни. Десятый час, таким образом, был чем-то вроде зеркала, где можно было увидеть (поймать) отражение собственного глубинного (не зависящего от произносимых по этому поводу слов и сделанных по этому поводу умозаключений) отношения к краеугольному камню земной цивилизации и человеческой жизни. Один ответ как бы давался сразу на два вопроса: сколько ты хочешь и что ты видишь?

Не сказать, чтобы Никите во что бы то ни стало хотелось получить ответ на эти вопросы. Он бежал от этого ответа, потому что… скажем так, подозревал, что ответ не тот, какого ему хотелось. Иначе, с чего это Никита, наблюдая, как Савва, допустим, протягивает сотенную из окна стоящего перед светофором джипа нищей, энергично осеняющей себя крестным знамением, бабуле, или дает официанту в ресторане долларовую десятку «на чай», испытывал острое чувство, что это из его кармана Савва вытащил эту сотенную и эту десятку, что это ему, Никите, сотенная и десятка пригодились бы куда больше, нежели мнимо религиозной, промышляющей у светофора бабуле, плутоватому обсчитавшему их официанту.