Ричард Йейтс - Дорога перемен

— Да.

— Но я не стану ничего им говорить, если ты еще не вполне уверен.

— Я уверен вполне.

— Чудесно! Ой, ты посмотри, сколько времени! Уже почти рассвело. Ты будешь совсем разбитым.

— Не буду. Посплю в поезде. И на работе. Все нормально.

— Ну хорошо. Я тебя люблю.

И они уснули как дети.

Фрэнк Уилер пребывал в столь радостном сумасбродстве и такой ликующей беспечности, что позже и сам не мог вспомнить, сколько же это длилось. Прошло недели две, а то и больше, прежде чем жизнь стала возвращаться в привычное русло, когда замечаешь время, соразмеряя себя с его ходом, но тогда Фрэнк не мог сказать, как долго она была иной. Четко и ярко в памяти запечатлелся только один день — вторник после юбилея.

В поезде он задремал, привалившись головой к пыльному плюшу сиденья и уронив с коленей «Таймс», а затем под темным гулким сводом Центрального вокзала долго стоял над чашкой обжигающего кофе, позволив себе опоздать на работу. Все пассажиры казались ему потешными человечками: у мужчин одинаковая стрижка ежиком, в которой блестит седина, все серьезные, опрятные и наглухо застегнутые, все проворно перебирают ножками. Бесконечным суетливым роем они облетают зал ожидания и устремляются на улицу, чтобы час спустя угомониться в дожидающихся их конторах Манхэттена. Если из башни по одну сторону городского каньона взглянуть на противоположную, та предстанет огромным беззвучным инсектарием, в котором розовые людишки в белых рубашечках бесконечно перебирают бумажки и хватают телефонные трубки, усердно разыгрывая свою пантомиму для равнодушных облаков, величественно проплывающих по весеннему небу.

Меж тем кофе был великолепен, сухие бумажные салфетки ослепительно-белы, а бабуля-буфетчица, явно наслаждавшаяся своей деловитостью («Да, сэр. Спасибо, сэр. Что-нибудь еще, сэр?»), так услужлива, что хотелось перегнуться через стойку и впечатать поцелуй в ее морщинистую щеку. К конторе Фрэнк добрался в состоянии эйфории после чуть отпустившего изнеможения, когда все звуки тусклы, предметы нечетки и все кажется исполнимым.

Но сначала предстояло решить первоочередные задачи, первая из которых ждала за дверями лифта, раскрывшимися на пятнадцатом этаже: встретиться с Морин Груб и вести себя как мужчина. В темном костюме, который, видимо, был самым строгим и наименее соблазнительным нарядом в ее гардеробе, она одиноко сидела в закутке приемной и, увидев Фрэнка, ужасно смутилась. Однако в его искусно сооруженной улыбке не было ни капли хитрости, ни грана самодовольства, но только открытость и дружелюбие, и Морин вновь обрела уверенность, еще до того как он подошел к ее столу. Может, она боится, что он счел ее шлюхой? Что весь день будет перешептываться с приятелями и, поглядывая на нее, усмехаться? Если так, пусть она успокоится, говорила улыбка. Или же ее пугает, что он попытается закрутить роман? Что испоганит ей жизнь суетливыми, назойливыми встречами в углах («Надо увидеться…»)? Улыбка извещала, что и об этом не стоит тревожиться, а других причин для беспокойства вроде бы не имелось.

— Привет, — радушно поздоровался Фрэнк. — Из-за вчерашнего неприятностей не было? В смысле, с миссис Йоргенсен?

— Нет, она ничего не сказала.

Казалось, ей неловко смотреть ему в глаза, и потому взгляд ее не поднимался выше узла его галстука. В пересохшем озере конторы плескалась и гомонила людская суета, никто их не слышал, и все выглядело так, будто улыбающийся Фрэнк остановился поболтать или условиться о распечатке; ничто в его лице и позе не могло вызвать постороннего любопытства.

— Знаешь, если б я считал, что для любого из нас в этом есть какой-то смысл, я бы предложил днем куда-нибудь сходить и поговорить. Но если хочешь, если тебе есть что сказать или о чем спросить, мы так и сделаем. Надо?

— Нет. Я только… нет, ничего. Пустяки. Ты прав.

— Дело не в том, что кто-то «прав». Я не хочу, чтобы ты думала, будто я… ладно, проехали. Понимаешь, в подобных вещах главное — чтобы не было сожаления. Я не жалею. Надеюсь, и ты не раскаиваешься, но если вдруг — скажи.

— Нет. Я не жалею.

— Я рад. Знаешь, ты потрясающая, Морин. Если когда-нибудь я смогу… ну, ты понимаешь… быть тебе полезен и все такое, дай знать. Наверное, это звучит по-дурацки… Я лишь хочу, чтобы мы остались друзьями.

— Понятно. Я тоже.

По проходу между кабинками Фрэнк двигался медленно и уверенно — более зрелым вариантом «ужасно сексуальной походки». До чего все просто! Он мог бы потратить кучу времени, готовя свою речь, извести груду бумаги, исправляя и вычеркивая предложения, но все равно не добился бы ничего более достойного и соответствующего. А тут — с ходу! Разве есть что-нибудь, с чем он не справился бы?