Питер Мейл - Хороший год

Кристи слабо улыбнулась, но лицо ее выражало смятение, едва ли не ужас от увиденного. Макс попытался представить роскошную сантехнику, к которой она привыкла у себя в Калифорнии. Он знал, что гигиена в Америке — это святое, настоящий национальный культ. Ему стало жаль девушку.

— Послушайте, — сказал он, — может, вы займете мою спальню с ванной, а я переберусь куда-нибудь еще?

На том и порешили. Кристи принялась распаковывать вещи, а Макс с мадам Паспарту спустились на кухню: Максу не терпелось отдохнуть душой за бокалом вина, а мадам Паспарту жаждала разгадки.

— Все-таки отчего не вместе? — опять поинтересовалась она. — Это же лучшая спальня в доме. И кровать как раз на двоих. Très [102] Очень (фр.). уютно.

— Да мы только-только познакомились.

— Ну и что? Вот и познакомитесь поближе.

— Она же мне двоюродная сестра. Во всяком случае, я так полагаю.

Мадам Паспарту лишь пренебрежительно махнула рукой:

— Какие пустяки. У половины французских аристократов были liaisons [103] Связи (фр.). с двоюродными братьями и сестрами. — Она красноречиво ткнула Макса пальцем в грудь. — И у многих крестьян тоже. Да что далеко ходить, даже у нас в деревне все прекрасно знают, что...

Но Макс, не дожидаясь разоблачения деревенской тайны, прервал ее:

— Слушайте, я открою вам правду...

— А... Правду...

— Правда состоит в том, что мне никогда не нравились блондинки. Я предпочитаю брюнеток. С юности предпочитаю.

— C'est vrai? [104] В самом деле? (фр.).

— Ей-богу.

Мадам Паспарту невольно пригладила рукой свои неоспоримо черные волосы и пожала плечами. Она предложила молодым людям очень разумный и удобный вариант — суливший им вдобавок немало радостей, — а его отклонили только потому, что девушка родилась на свет блондинкой. Смех, да и только. Странные люди эти мужчины, особенно английские. Пожелав Максу приятного вечера, она двинулась домой, предвкушая, как вместе с сестрой, мадам Руссель, перемоет косточки этому причуднику.

Когда ее машина скрылась за поворотом дороги, Макс взял бутылку розового, два бокала и направился во двор. Положив бутылку под струю фонтана охлаждаться, он принес из сарая два плетеных стула и поставил их возле водоема так, чтобы с них можно было любоваться закатом. Настоящий радушный хозяин, подумал он. Потом сел, чтобы обдумать происшедшее, но тут же в голову пришла тревожная мысль: быть может, его дни в роли хозяина уже сочтены. Действительно ли дом принадлежит ему, или какая-нибудь туманная закавыка, несколько веков назад внесенная Наполеоном в свод законов, лишит его здешней собственности? Не сглупил ли он, затеяв целое разбирательство? Вполне вероятно. Но ему нравилось считать себя человеком с принципами; в ушах вдруг зазвучал голос дяди Генри, который даже из-за гробовой доски напоминал племяннику: за принципы всегда приходится платить.

А в данном случае платить придется не только деньгами, но и мечтой о новой жизни.

— Привет.

Прервав размышления о своем будущем, Макс обернулся. Перед ним стояла Кристи в чистеньких джинсах и белой майке. Зачесанные назад волосы открывали лоб. На вид — лет восемнадцать, не больше.

— Поздравляю. Все-таки сладили с душем.

Макс налил вина и протянул ей бокал.

— Спасибо. А из душа всегда только тонюсенькая струйка течет?

— По части душа французы не самые большие умельцы. Зато организуют потрясающие закаты.

С минуту они сидели молча, любуясь золотисто-палевым небом, украшенным розовыми облачками, словно вышедшими из-под кисти Максфилда Пэрриша в момент шального озарения. Плеск воды в фонтане мешался со стрекотом кузнечиков и кваканьем лягушек, расположившихся на краях bassin.

Кристи повернулась к Максу:

— Что за человек был мой папа?

Макс мысленно вернулся в прошлое:

— Пожалуй, больше всего я любил его за то, что он относился к мне как ко взрослому человеку. А еще он уморительно шутил, особенно над французами, которых очень любил. "Наши милейшие недруги", говаривал он; впрочем, когда они начинали слишком уж артачиться и своевольничать, обзывал их чертовыми лягушатниками. Но их воспитанность и комплекс превосходства вызывали у дяди восхищение. Он и сам отличался прекрасными манерами. В наши дни его, надо полагать, сочли бы старомодным.

— Почему?

— Он же был настоящий джентльмен — честный, справедливый, порядочный, а все эти качества теперь, знаете ли, несколько вышли из моды. Вам он бы страшно понравился. Я его очень любил. — Макс отхлебнул вина и взглянул на часы: — Не двинуться ли нам в деревню поужинать? Заодно расскажу вам про него что-нибудь еще.