Владимир Зарев - Разруха

— Зачем покупать серии по двадцать левов, если бинго сулит тебе максимальный выигрыш в двадцать пять? — спросил я Борислава. — Вероятность проигрыша высока, а выигрыш получается мизерный, всего пять левов.

— Ты прав, это неразумно, — согласился он, но тут же парировал с неожиданным ехидством: — «зачем, зачем?», да чтобы выиграть!

Меня снова охватила скука. От двухчасового сидения за столом онемела спина, а потом ноги, я почувствовал такое истощение, будто сочинил рассказ. Подробно изучил всех девушек-сотрудниц, их дерзкие груди без лифчиков, прикрытые лишь тонкой тканью блузочек, их шаловливые попки, выставляемые напоказ в обтягивающих мини-юбках… Но у них не было времени на флирт. Пробегая через зал, размахивая бланками над головами, они выкрикивали охрипшими голосками:

— Последняя ставка! Кому билеты, игра начинается, последняя ставка… Возьмите эту серию, Ваша Щедрость, — вцеплялась какая-нибудь из них в Борислава, — вот увидите, она принесет вам удачу!

И Борислав брал.

— Пойдем уже, я ведь обещал Вале, — раздраженно бормотал я.

— Мы в выигрыше, Марти, а в три часа — большая игра, на кону пятьсот левов, — отмахивался он.

Я уже понял, что для него все равно, выигрывает он или проигрывает. Всепобеждающая страсть охватила его, как сон. Он так неистово предавался игре, что я испугался всерьез. В этом человеке было что-то опасное. Ненасытное. Неконтролируемое. Он спокойно сидел на своем месте, молчаливо теребя мочку уха, и в то же время весь был, как сжатая пружина. Выигрывал с легкостью, «деньги идут к нему сами, потому что он к ним не привязан, не хочет заполучить их любой ценой», — подумал я и вздрогнул. Ему не удалось победить в большой игре, к началу которой собралось множество народу — зал и балконы ломились от азартных игроков, толпа колыхалась и корчилась, как насекомое, прижатое каблуком. Наконец, я все-таки вывел его на улицу и глубоко вдохнул свежий воздух, стряхивая с себя напряженную скованность. Борислав честно разделил свой выигрыш на двоих. Я попытался отказаться, но он просто сунул деньги в карман моей куртки.

— Мы ведь были вместе, — бесхитростно объяснил он.

Лучи заходящего солнца позолотили купола храма Александра Невского, жизнь показалась мне прекрасной и осмысленной.

— Здесь совсем рядом игровой зал с покер-автоматами…

— Нет! — твердо отрезал я. — Валя уже заждалась!

— О, китайский ресторан, — он кивнул на другую сторону улицы, — а не съесть ли нам по тарелочке супа из креветок и по порции жареных осьминогов? Обожаю дары моря…

Я тоже любил морские деликатесы, умирал с голоду и, главное, чувствовал себя богачом. К тому же, наивность — лучшая подруга глупости.

Ресторан был пуст. Нарисованный на стене дракон скалился улыбкой клинического идиота, везде висели красные фонарики. С детским любопытством и расточительностью Борислав заказал по три азиатских блюда на каждого, этим можно было накормить полк солдат. Потом задумался, глядя на мелкий дождь за окном, который навевал мысли о сладкой послеобеденной дреме.

— Ничего-то ты обо мне не знаешь, — неожиданно проронил он. — Я несказанно богат.

— С чем тебя и поздравляю, — сказал я, слегка смутившись.

— Валя тоже не знает… она ведь глуповата, правда?

Может, он ждал, что я стану возражать, но я промолчал. Мне хотелось есть и спать. Он заказал две пачки дорогих сигарет «Давидофф», распечатал свою, закурил. И рассказал, как давно, в те времена, когда держал лоток в скверике у ресторана «Кристалл», втайне он Вали обзавелся несколькими редкими предметами «баснословной ценности».

— То были блаженные годы, у людей еще оставался настоящий товар. Я скупал его за бесценок и продавал втридорога. Миллионеры, разбогатевшие на кредитах, тогда не знали, куда девать деньги, и не задумываясь, сметали все подряд. Иностранцы — тоже. Тогда можно было впарить даже порванный ремень, если убедить покупателя, что он принадлежал какой-нибудь коммунистической шишке. Мы с Валей зарабатывали по триста и больше долларов в день, представляешь? — Мне было трудно это себе представить, да и он сейчас походил на человека, который разговаривал сам с собой, пытаясь в чем-то себя убедить. — Тогда еще не было антикварных магазинов, и мы, лоточники, снимали все сливки.

Вот тогда и появился Григорий. Его отец, русский белоэмигрант, в свое время был генералом, адъютантом последнего царя Николая II. У старика Григория слезились глаза и дрожали руки, как у горького пьяницы, наследников не было, но он, верный фамильной чести, хранил завещанные отцом бесценные вещи царской семьи. В ту благодатную осень все газеты пестрели материалами о трагической кончине Николая II и его семьи. Григорий полностью уверился в гибели царского семейства, поняв, наконец, что его личное прозябание в нищете и хранение драгоценностей, которые уже некому передать, теряют всякий смысл. И решил с размахом, типично по-русски, дожить свои последние годы. Борислав купил у него золотую табакерку с царскими вензелями и огромный бриллиант, величиной с ноготь большого пальца, — он задумчиво показал мне свой ноготь, потом — золотой медальон с двадцатью тремя бриллиантами, каждый от двух до десяти карат, две картины Рафаэля и одну — Боттичелли, которые до семнадцатого года висели в кабинете злосчастного Николая II. Борислав арендовал сейф в «Булбанке» и скрыл там «от всего мира», как он выразился, это несметное богатство. Меня охватило чувство, что я оказался в паутине Шехерезады, впрочем, сон как рукой сняло.