Владимир Зарев - Разруха

— Все не так просто, малыш, здесь одного дядюшки Георгия недостаточно, таможенники с нас семь шкур сдерут.

— Профсоюзы создали свои фонды, а они едят у меня с руки, — бесстыдно соврал Боян и вытянулся в кресле.

Теперь пришла очередь Краси Дионова лихорадочно мыслить — он зашагал по комнате, отшвырнул ногой кусок хрустальной вазы и остановился у окна. Вдали умиротворяюще зеленела Витоша.

— Неплохо бы заработать мелочь, детишкам на молочишко, — преобразившись, Дионов повернулся к Бояну карим глазом, а он лучился теплотой и задушевностью, — но разве это так делается, умник? Да приди ты ко мне, мы накрыли бы поляну, выпили бы, закусили в нашем ресторанчике, спели бы, если нужно. Приди и скажи: «Краси, собираюсь покупать склад». Мы с тобой и «Илиенцы» бы располовинили, дружище.

Они договорились встретиться через два дня в ресторане Краси, Бояну оставалось ровно сорок восемь часов, чтобы взять штурмом какой-нибудь профсоюз и ровно столько же времени, чтобы обуздать свой страх.

Когда Фанча вернулась в номер, ее лицо благоговейно сияло, во взгляде читалась преданность обожравшейся суки, мечтающей о ласковой руке хозяина. Боян вырос в ее глазах, проявив неожиданную для нее изворотливость. Она любовалась им, словно куском свинины, благополучно избежавшим кухонной мясорубки. До сих пор она даже не пыталась скрыть свое пренебрежение — он был всего лишь приложением к вечно голодному Тони, она просто его терпела. «Интересно, а Тони — тоже масон?» — мелькнуло у него в голове, но вряд ли Фанча знала ответ на этот вопрос, впрочем, это было и не важно.

— Я сейчас все уберу, шеф, — она впервые так его назвала, — но сначала мне нужно принять душ, а то я вся вспотела. — Потом тихонько хихикнула: — Досталось вам, да, шеф?

Как-то воскресным днем антиквар Борислав и его жена появились у меня на пороге и вместе со зноем принесли с собой настроение летней беззаботности. Он оказался высоким представительным мужчиной лет сорока с невинным располагающим выражением лица, как у младенца, и чуткими пальцами фокусника, а она — простоватой бабенкой, неуемной болтушкой. Ее звали Валя. Они осмотрели мои картины и коллекцию карманных часов, беспардонно нас отстраняя, обошли всю квартиру, по-свойски заглянули даже в кухонный буфет, в шкафы мамы и Вероники, осмотрели все предметы.

— А чего у тебя нет майсена? И икон нет. Ты, парень, где работаешь?

— Я писатель, — скромно ответил я.

Валя задумалась. Облизала свои густо накрашенные, кроваво-красные губы и сочувственно закивала:

— Оно-то так… теперь нет стыдных профессий.

В полчаса они осмотрели все, зашли даже в комнату к отцу, не обошли своим вниманием и ванную:

— Совсем ты отстал от моды с этой плиткой, пора делать ремонт, — с непревзойденным простодушием заявила она. — Мы сейчас обустраиваем квартиру в квартале «Лозенец», так там все итальянское, ванная комната с массажным душем и джакузи.

Пока мы пили в гостиной кофе, Валя в считанные минуты рассказала всю свою подноготную: что сама она турчанка, что мать бросила ее отца и вышла замуж за богача из Эдирне, что братья живут где-то в Анатолии, но где точно, она не знает и что до «нежной революции» она была официанткой и «зашибала нехилые бабки». «Я все помнила, всех клиентов и все заказы, обсчитывала с улыбкой, но могла и шарахнуть подносом по голове, если кто-то распускал руки, — она рассмеялась горловым призывным смехом, — эти лопухи заказывали дорогие вина, а я в бутылки с вычурными этикетками наливала всякую дрянь — ничего, хавали за милую душу, да еще в благодарность угощали меня дорогущим коньяком „Плиска“, а бармен наливал мне „кока-колу“ без газа… Да я со смены меньше, чем пятьдесят левов, в кармане не приносила, и это еще на старые деньги. А мой законный, — она пренебрежительно кивнула в сторону Борислава, — их только тратил».