Владимир Зарев - Разруха

Боян с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, поплелся на второй этаж за пистолетиком, который в свое время предусмотрительно припрятал. Он не колебался в своем решении. В сознании мелькнуло нечто неизведанное, патетическое, он почувствовал себя героем старого советского фильма. «Это будет не убийство всенародно любимого атлета, — ехидно сказал он сам себе, — я просто застрелю свое унижение», потому что Краси Дионов явился не только, чтобы забрать картины, а чтобы унизить его до последнего предела. «Прихлопну ублюдка, и не посмотрю на его мировую славу. Пристрелю, как собаку!» Боян запутался среди бесчисленных дверей, ударился о мраморную подставку под цветочным горшком, в котором рос экзотический кактус, и она рухнула на пол. Кактус иголками распорол ему руку. Из спальни на шум выскочила Магдалина, а это было лишнее. Она выглядела испуганной и страшно красивой, красивей, чем всегда. Под глазами залегли темные тени, она смотрела на него так, словно это он разлетелся на куски.

— Краси внизу… — сказал Боян и улыбнулся.

— Знаю. Он уже забрал эти проклятые картины?

— Он пришел за другим. Чтобы выгнать Марию и детей из квартиры.

— Господи, он совсем рехнулся!..

— Да нет, с ним все в порядке. И он это сделает, если только… — Боян слизнул кровь с руки.

— Если что?.. — со страхом спросила Магдалина.

— Если ты с ним не переспишь…

Наступила тишина. Темнота за окном сгустилась.

— Ты этого хочешь?

— Не знаю. — Боян пошатнулся, но подставки уже не было, ему не за что было ухватиться. — Что я буду делать с детьми и Марией?

— Ладно, — сказала Магдалина. Она не заплакала. Даже не попыталась. И не ждала утешения. И от этого было еще страшнее. — Веди его…

Внизу в гостиной они с Краси хлопнули по стакану до дна. Тот тянул на него теплым карим глазом и рассмеялся. Они обнялись, словно на вокзале, прощаясь перед расставанием. Когда добрались до спальни Магдалины, она была в ванной комнате. И вышла к ним, сверкая ослепительной наготой, в одних чулках с подвязками. Краси Дионов икнул. Черные чулки с кружевом наверху и красные подвязки. Те самые, Боян их помнил по окружному шоссе. И так же, как и там, она походила на бабочку. Лицо ее изменилось до неузнаваемости, на нем играла улыбка. Улыбка прекрасного, сознающего свою власть хищника.

— Послушай, дорогой, — бесстыдно сказала она, словно Бояна не было в спальне, — я разогрею твой триппер, но у меня два условия…

Краси Дионов судорожно сглотнул.

— Первое: будешь трахать меня, как шлюху, — сказала Магдалина и поставила ногу на кровать. — А второе… чтобы это ничтожество, — она кивнула на Бояна, — на нас смотрело. Хочу, чтобы он присутствовал.

Они сплелись, как в схватке, и опустились на ковер, словно на борцовский мат. Он старался причинить ей боль, мял тело, шлепал по бедрам, она укусила его за шею.

— Сука дикая, я тебя разорву…

— Да, сука, сука… еще, еще, еще… — орала она, — возьми меня, подонок, возьми навсегда… Купи меня, мразь!

Боян хотел уйти или хотя бы отвернуться, не смотреть, но не мог. Словно загипнотизированный, он прикипел взглядом к извивающимся телам. Было уже совсем темно, но даже отупев до предела, Боян знал, что Магдалина не плакала. От этого было еще страшней. И бесповоротней. Он понял, что держит в руках запотевшую бутылку виски, сделал огромный глоток и изо всех сил ухватился за нее.

На следующее утро, когда он проснулся, Магдалина уже ушла. Навсегда. В тот день Корявый застал его пьяным в гостиной, в тишине умолкшего дома, и спросил, словно у себя самого:

— Это было необходимо?

Боян промолчал, у него не оставалось сил даже на то, чтобы испугаться.

— Необходимо? — повторил Корявый, но не ударил. Растерянно погладил себя по бычьей шее, расстегнул молнию на джинсах, достал свое огромное, как шланг, хозяйство, за которое и получил кличку, и окатил его в кресле с ног до головы.

В одиннадцать вечера он уже был мертвецки пьян, настолько, что не счел нужным зажечь свет. Зазвонил его мобильный. «Мария, — уныло подумал Боян, — а может, Магдалина?» Он нашарил в соседнем кресле засветившийся телефон.

— Боян Тилев у телефона… — промычал он пересохшим ртом.

— Ты не просто попал в переплет, ты попал под паровоз! — это был Илиян Пашев.

— Но ты мне поможешь?

— Чем смогу… — на этот раз голос его прозвучал по-человечески, без свойственной ему холодной сдержанности. — Через полчаса к тебе подъеден мой шофер, кое-что привезет.