Игорь Гамаюнов - Свободная ладья

Эта ситуация – зерно, в котором дремлет возможность нового ростка. Но для того чтобы зерно проросло, оно должно само себя разрушить. Умереть.

Нет-нет, этого не поймёт она, ей нужно другое. Ей нужно убедиться, что его чувство было подлинным. Именно она, Елена Гнатюк, сотворила его – рано расцветшей женственностью, простодушной своей привязанностью. Она сумела стать всем тем, на чём останавливался его взгляд, – мерцанием звёзд, синевой раннего утра, золотой рябью, бегущей по речной излучине, звучанием пушкинской строки… Как сказать ей об этом? Написать прощальное письмо? Оно наверняка попадёт в глумливые руки тех, кто будет развлекаться произошедшим. Увидеться и объясниться? Невозможно. Десятки липких глаз и настороженных ушей вокруг.

Но проститься же надо!.. Может быть, прийти на пристань, к позднему вечернему рейсу, которым она отправится в Бендеры? Услышать, как лопочут волны под днищем теплохода… Взглянуть на неё последний раз… И мысленно сказать всё то, что сейчас складывается в строчки… В стихотворные строчки… Первые две – чужие, есенинские. Навязчивые. Мешают. Но как точна их мелодия!

Надо оставить их закавыченными – в качестве переклички с классиком. А дальше – своё:

Да, конечно, пусть представит: подошёл, взял за руку, взглянул в глаза – они, карие, должны казаться сейчас чёрными.

Конечно, это безумие, если посмотреть со стороны, но пусть смеются над ним, зато останется след этого замечательного безумия – неповторимый след!

Похоже на публичную казнь. Но может быть, через такое самоистязание и должен проходить человек, посмевший нарушить общественные запреты?!

Написав концовку, Бессонов вдруг понял: всё остальное на множестве блокнотных листков бледно и неточно. Он резко встал, вырвал из блокнота исписанные листки, сгрёб черновики и, смяв всё в один упругий ком, подошёл к «буржуйке». Звякнула дверца. Чиркнула спичка. Бумага вспыхнула, шевелясь, сворачиваясь в чёрные жгуты, пожираемая огнём. А когда рассыпалась серым пеплом, Бессонов спохватился: он сжёг и листок со стихами. Может, это к лучшему, подумал. Не попадут в чужие руки. Меньше будет поводов для злых насмешек.

Но стихи продолжали звучать в нём – он помнил их от слова до слова. Он сейчас ощущал себя преступником, приговорённым к казни и потому имеющим право на последнее желание. Какое? Ну конечно же, прочесть эти стихи той, для кого были написаны. Да, он знал, это невозможно. Судьба этих стихов – остаться пеплом. Но истончившаяся нить его жизни, может быть, и не оборвётся, если стихи услышит она, Елена Гнатюк.

Снова – топот за дверью. Кто опять? Виктор Афанасьев пришёл. Хочет поговорить. О чём? Можно ли самому научиться писать стихи амфибрахием и анапестом или для этого нужно куда-то поступить?.. Взгляд широко расставленных глаз тревожно-внимателен. Он тоже первым делом посмотрел в угол, висит ли на гвозде ружьё с патронташем. Потом – на стол. Увидев захлопнутый блокнот, обрадовался:

– Вы закончили работу?

– Да.

– Значит, будем собираться в поход?

Медлил с ответом Бессонов. Повернулся к нему на гнутом стуле, посмотрел задумчиво. И спросил вдруг:

– А как поживает Гуинплен?

Удивился Виктор:

– Гуинплен? Никак. А что?

– Я вот только что подумал, не сможет ли он произнести ещё один монолог. Стихотворный.

– Наверное, сможет. А где?

– Об этом потом. Ещё один вопрос: как обстоят у Гуинплена дела с памятью? Способен ли он, к примеру, запомнить довольно длинное стихотворение с голоса?

– Не знаю. Наверное. А давайте попробуем.

– Ну что ж… Одно условие… Ты, разумеется, умеешь держать слово. Так вот, эти стихи, кроме тебя, должен услышать только один человек. Только один! Я назову его позже. Идёт?